От взрыва адской машины, уложенной в обычную хозяйственную сумку, с которой в былое время крейсировали челноки, погибло двенадцать и было ранено около ста человек — местных и приезжих. В числе последних оказалась и Лайкина, выбравшаяся на отдых к морю.

С лицом у этой дамочки творилось черт знает что: казалось бы, вся забинтованная, но гримаса была зверская, и глаз почти из орбит вылез, и прямо кипели в нем злющие слезы. Очевидно, она пребывала в ярости.

Лишь чудом удалось избежать беды на Чистых прудах, где немалый переполох случился из-за тикающей жестянки пива, оставленной под скамейкой. Пошутил кто-то? Взрывотехникам было не до скепсиса, это был тот самый случай, когда паранойя спасла не одну жизнь: в банке оказался пластит.

Лев Иванович пообещал стопроцентную конфиденциальность, и эксперт признался, что характер, масштаб повреждений, точность и направленность волны не свойственны ни одному известному лично ему, эксперту, составу.

В самом деле, по крыше мчался человек. Добежав по задымленной секции, перелез через ограждение по периметру, сиганул прямо на хлипкий козырек, проломив его, очутился точно на балконе. Успел, перехватил женщину, удерживая ее, крикнул: «Нет огня! “Скорую”!»

Плавающая камера, бесхитростно имитируя работу «в поле», дернулась к небесам, туда, где из выбитого окна на последнем, пятом этаже вырывался серый дым. Там же на балконе, металась женщина, хватая руками то воздух, то лицо — точнее, кровавое месиво на его месте.

Бросок, а потом грохнул взрыв, взметнувший в воздух землю вперемешку с травой и старой хвоей. И сразу же Будан вскочил на ноги и, прикрываясь деревом, стал расстреливать поляков с фланга. Крики и ответная стрельба огласили лес.

Мотыль тут же сдвинул в сторону флажок предохранителя, обхватил ствол пистолета зимней шапкой-ушанкой, которую припас заранее и нажал на спусковой крючок. Сухой щелчок бойка прозвучал тихо и безнадежно. Мотыль так побледнел, что это стало заметно даже в темноте.

Мотыль стоял босиком и в исподних штанах. Одной рукой он придерживал дверь, вторую держал за спиной. Сосновский подумал, что там мог быть пистолет, но потом увидел конец топорища.

Осмотревшись во временном лагере «окруженцев», Сосновский понял, что они тут делали и зачем разжигали костер. В кустах валялись жерди самодельных носилок и окровавленная простыня. А еще на краю поляны виднелся холмик свежей могилы.

Мужчина держал в руках немецкий «шмайсер» и тут же вскинул его, увидев человека в советской военной форме. Оперативник опередил своего противника и короткой очередью свалил его.

Николай, вскрикнув и схватившись за бедро, рухнул на землю и прокатился по траве. Буторин упал с ним рядом, прикрывая собой и стреляя короткими очередями. - Зацепило, - простонал партизан. – Вот сволочи! Нога…

Скорее всего, эта ночная встреча – еще одна проверка личностей Раздабарова и Лыкова. Да оно и понятно: не таким человеком был Подкова, чтобы поверить их россказням вот так вот, сходу. Ну, хоть что-то стало понятно.

От Петра Петровича Сальников вышел с тяжелым сердцем. Не верил он в конечных успех задуманной авантюры, можно сказать, не верил на все сто процентов. Вряд ли ему, а точнее, Осипову и компании удастся склонить блатных к побегу.

И до самого вечера Лева Гармидер читал Раздабарову и Лыкову лекцию о неписаных законах в уголовной среде. Смершевцы слушали, не перебивая и не отвлекаясь. Они понимали: для того задания, которое они обязаны будут выполнить, это пригодится.

На следующий же день в лагере были зарезаны трое заключенных. Все они были осведомителями оперуполномоченного Казакова. На следующий день, а точнее сказать, в следующую ночь были зарезаны еще два осведомителя оперуполномоченного.

Сила была полностью на стороне Звягина. В любой момент он мог сделать с ней все, что захочет. Может увести с собой силой или убить. Такой, стало быть, был у нее выбор – быть убитой или оказаться в плену у немцев.

Рядом с машиной один за другим раздались три взрыва. Стреляли, судя по звукам, из минометов. Осколки и комья мерзлой земли защелкали и загрохотали по машине. Мотор взвыл, и умолк.

– Смерть, – говорит Милтон, и Молли переспрашивает: – Прошу прощения? – Точно, – подтверждает Сабина, – смерть необратима.

Блю подняла руку, призывая к молчанию, и перевернула следующую карту. – Семерка Мечей . Вы перестали доверять сыну, после того как он... Он у вас что-то взял, да? Вы разозлились на него...

Блю пошатнулась. Насыщенная спиртом кровь холодной волной отхлынула от головы. Носовые пазухи обожгло зловоние гнилого мяса. Во рту пересохло, горло сдавило. В комнате Сабины стояла фигура, наполовину скрытая дверью.

– Когда я приехала, ваша жена меня обняла, – сказала Сабина, – и мне показалось, что меня обнимает родная бабушка. – Если будете говорить это Молли, вместо «бабушки» скажите «мама». Да, в ней есть это от природы. Любовь ее буквально переполняет, так, что порой вырывается наружу. Молли была создана для того, чтобы заботиться о других.

– Никаких привидений не будет, – сказала Блю. – Откуда такая уверенность? – Привидений не существует.

В воздухе кружили вороны, готовясь рассесться по деревьям. Заходящее солнце растянуло тени в длинные черные полосы, пересекающие поле и подходящие прямо к самому дому. «Впустите! – говорили они. – Впустите нас!»

Мы были с ним деталями одного большого пазла, состоящего из множества фрагментов, которые должны были обрести свое место, свой дом.

Мы стали вдохновением друг для друга. Я и Стэнли Фриджерс.

Ты возвращаешь свет, который давно потух во мне.

— Я боюсь потерять тебя, Эмили. И не хочу, чтобы кто-то причинил тебе боль.

— Мне не нужна известность, Эмили. — Стэнли в последний раз взглянул на вывеску и картины, выглядывающие мельком из окон, после чего продолжил. — Если тебя не будет рядом.

Ты единственный, кому удалось прикоснуться к самому сокровенному — к моей душе, жаждущей искренности с привкусом искусства.

Я смотрела магу в глаза и понимала, что охватившее меня сейчас волнение исходит не от меня, а от него. Это обоюдный обмен, верно? Значит, и я смогу чувствовать то, что происходит в душе мага. И он к этому готов?

Мужские руки крепко прижали к себе, схватив за талию. Я ощущала мягкие движения пальцев по плечу, они аккуратно касались шеи, затем мягко прикасались к губам.

Я никогда не умела проявлять эмоции, давила их даже в глубине сердца, будто запрещала влюбляться в кого-либо.

Странно: я еще ни разу в жизни не испытывала подобных чувств. Это не симпатия. Не могу назвать это влечением. Это нечто иное… Что-то более сильное, глубинное…

Вечерний Питер, как всегда, был прекрасен: в отражении небольших луж сияли огни фонарей, в ночном небе проносились стаи птиц, а в местной маленькой кофейне играла французская музыка и доносились ароматы вечернего кофе.

Иногда казалось, что моего мужчины и вовсе не существует. В такие моменты я гнала эту мысль от себя как можно дальше, закрывала в самых дальних глубинах души на тысячи замков, лишь бы не чувствовать, с какой грустью бьется мое сердце.

А спросят дамы обо мне, Скажи им так: "Мечом и лирой Средь бала, празднества, турнира Ваш рыцарь служит вам вдвойне".

Мечтая о просторе, Волна, покинув падь, Умчалась в сине море И не вернется вспять.

-Если ты не существуешь, если ты всего лишь мираж, я не хочу больше жить, хочу стать тенью, как ты, милая, милая Ундина! - Он громко произнес эти слова и снова шагнул в глубь потока.

Его скудное бытие не знает, как схожи меж собой страдания и радости любви, как тесно они переплетаются друг с другом, так что их не разделить никакой силой.

Из-под слез проглядывает улыбка, и улыбка отворяет двери слезам.

Но обрести душу мы, порожденные стихией, можем только слившись в сокровенном таинстве любви с кем-либо из вашего племени.

Мерзкие кланы с их мерзкими разборками. Так не должно быть. Мы все люди и живем в одном мире. Почему кто-то должен умирать из-за чьих-то глупых распрей?

Я правда счастлив, что узнал тебя в этой жизни. Надеюсь, мы встретимся и в следующей.

Как бы там ни было, я верила, что в нашей жизни есть моменты, которые должны случиться. Именно они определяют нас, подсказывают, по какому пути лучше идти, чтобы обрести себя. Или не потерять. Главное, правильно их истолковать, иначе они подействуют в обратную сторону — собьют с пути.

Я будто одна против целого мира, маленькая муха, что бьется об стекло, пока не расшибется насмерть. Я хочу многое изменить, но нужно время, а люди все умирают. Я уже не смогу обратить то, что случилось, вспять и вернуть погибших. Многое можно исправить, но не смерть.

Все мы не люди, а механизмы, которыми давят на других.

Раз я так за него переживала и скучала, значит, это и есть любовь. Нельзя предугадать, сколько у нас осталось времени, чтобы побыть вместе.

Я решила, что гости уже ушли, и папа смотрит «Спасти рядового Райана» или что-то подобное, с громким звуком. Ему нравились военные драмы, и он любил Тома Хэнкса. Я взяла попкорн и пошла в его гостиную. Папа и трое его коллег сидели за столом. Они не смотрели телевизор. Перед папой стоял на коленях мужчина. Он стоял на полиэтиленовой пленке, и изо рта у него текла струйка крови. Он плакал.

– Эрин, полиция должна рассматривать такую вероятность, даже если тебя не подозревают. Они обязаны проверить. Было бы смешно, если бы они этого не сделали. И в свете этого, дорогая, тебе придется оставить историю Холли. Просто забудь о ней. Холли сейчас в центре внимания. А стоит старшему инспектору Фостеру копнуть, как у него появятся к нам очень неприятные вопросы. Мягко говоря.