— Спасибо. Ты даже не представляешь, как благодарны мои солдаты за этот подарок.

— Уходите, — в унисон закричали дятлы, и к ним присоединились другие птицы. — Уходите, уходите, уходите...

— Они могут быть где угодно, — ответил Бэк. — Нас и так слишком много, мы привлекаем внимание. Нам нужно добраться как можно быстрее.

У некоторых дам были на этот счет свои тайные секретики: так, например, они уплотняли изнутри остроконечные вершины конусообразных чашек разнообразной «начинкой», состав которой оставался известен только им.

Торсет — незаменимая вещь женского гардероба. В нем помимо моделирующего эффекта фигуры при- сутствует легкий эффект push-up, который делает силуэт максимально привлекательным.

Изначально лосинами назывались мужские брюки, изготовленные из лосиной кожи, которые использовались как элемент военной формы с начала XVIII века. Выкройка лосин (легинсов) считается базовой выкройкой, на основе которой легко моделируются изделия мужского нижнего белья.

Нам всем, милые дамы, нужно помнить, что тело — это наш дом, наша крепость, которая не только помогает нам выстоять в самых сложных ситуациях, но и просто жить. Поэтому мы должны бережно ухаживать за ним, почаще его баловать и заботиться о нем, даря милые сердцу подарки. А что для женского тела может быть лучше и приятнее, чем красивое и удобное нижнее белье?

«Карма – это устаревшая программа, которую вы написали для себя неосознанно».

«Карма – не вера, не священное писание, не идеология, не философия и не теория. Карма – это просто то, как все устроено. Экзистенциальный механизм. Подобно солнцу, карма есть независимо от того, признаете вы ее или нет, чтите ее или игнорируете. Карме не нужен фан-клуб».

«Карма – не поэзия. Это сложная сфера, требующая точных, почти клинических, методов и классификаций. При этом карма – не какое-то отвлеченное понятие. Это сама основа человеческого бытия – буквально вопрос жизни и смерти».

«Эта книга задумана одновременно как исследование и как путеводитель. Она предлагает читателю ключи к знанию о том, как жить разумно и радостно в изменчивом мире. Книга также стремится вернуть понятию «карма» его изначальную преобразующую способность, снять с него слои заблуждений и показать во всей изначальной, взрывной силе».

«Карма всего лишь означает, что мы сами написали сценарий собственной жизни, что мы – творцы собственной судьбы. Когда мы говорим: «Это моя карма», – мы, на самом деле, имеем в виду: «Я ответственен за свою жизнь. Карма подразумевает, что мы сами – источник творения себя. Перестав возлагать ответственность на небеса и взяв ее на себя, человек становится творцом собственной судьбы».

«Карма никак не связана с вознаграждением и наказанием. Она не имеет ничего общего с неким деспотичным ревизором жизни, который обитает на небесах и оперирует примитивными инструментами вроде кнута и пряника. Карма также не имеет отношения к милосердному богу. И божественная кара здесь ни при чем, как ни при чем добродетель и грех, добро и зло, Бог и мистер Люцифер».

Уж сколько их упало в эту бездну, Разверстую вдали! Настанет день, когда и я исчезну С поверхности земли. Застынет все, что пело и боролось, Сияло и рвалось: И зелень глаз моих, и нежный голос, И золото волос. И будет жизнь с ее насущным хлебом, С забывчивостью дня. И будет все – как будто бы под небом И не было меня!

Тоска по родине! Давно Разоблаченная морока! Мне совершенно все равно – Где совершенно одинокой Быть, по каким камням домой Брести с кошелкою базарной В дом, и не знающий, что – мой, Как госпиталь или казарма.

Мировое началось во мгле кочевье: Это бродят по ночной земле – деревья, Это бродят золотым вином – грозди, Это странствуют из дома в дом – звезды, Это реки начинают путь – вспять! И мне хочется к тебе на грудь – спать.

Вот опять окно, Где опять не спят. Может – пьют вино, Может – так сидят. Или просто рук Не разнимут двое. В каждом доме, друг, Есть окно такое. Не от свеч, от ламп чернота зажглась, – От бессонных глаз.

Вы, чьи широкие шинели Напоминали паруса, Чьи шпоры весело звенели И голоса. И чьи глаза, как бриллианты, На сердце вырезали след – Очаровательные франты Минувших лет. Одним ожесточеньем воли Вы брали сердце и скалу, – Цари на каждом бранном поле И на балу. "Генералам двенадцатого года"

Мне нравится, что вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не вами, Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами. Мне нравится, что можно быть смешной – Распущенной – и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами.

— А вы еще не потеряли веру в возмездие? — иронически спросил Бэйли. — Да, с этой иллюзией, говорят, легче живется.

Мне просто нет никакого дела до человечества. Оно само идет к гибели. В конце концов наша планета не вечна. Она обречена на гибель не мною. А произойдет это раньше или позже - не всё ли равно.

Одному судьба жить, а другому умереть!

Бэйли оказался сильнее и страшнее, чем я мог думать. Борьба с ним должна быть чрезвычайно трудной. А его безумные действия угрожали всему человечеству.

Никто не откажется от больших денег, если они сами идут в руки.

— Скверные дела, — начал он ворчать. — Что толку в деньгах, которые скопил я у мистера Бэйли? Деньги ничего не стоят. Положим, за баллон, даже за бутылку жидкого воздуха я могу купить хорошенький домик. Но зачем теперь мне этот домик? Земля задыхается…

Деньги, конечно, заставляют Землю вращаться, зато музыка уменьшает трение.

Мы, ирландцы, не столько народ, сколько погода. Прорентгеньте нас, вырвите из нас с корнем скелеты, а к утру мы регенерируем.

— Между делом, пока я буду заниматься Китом, я собираюсь изучать ирландцев.

— Ну как, еще не разгадал загадку ирландской души? — спросил Финн. — Ирландцы — это кроссворд без номеров, — ответил я.

– Ты когда-нибудь думал, Финн? – Стараюсь обходиться без этого.

А ведь у меня никогда не было подруг. Таких, чтобы в трудную минуту взяли за руку и прошли вместе тернистый путь. Подруг, которые станут жилеткой и заставят пожалеть о содеянном любого козла, что посмел обидеть. И от этого тоже в глазах застывают слезы.

Все то хорошее, к чему я так стремилась, каждая крупинка, которая давалась мне с таким усилием, исчезает. В груди дыра. Огромная. И обида хлещет через край. Обжигает легкие, словно яд. А тело леденеет. Будто покрывается маленькими крупинками льда. А вместе с ним и сердце.

Удивительно, как быстро один человек может уничтожить другого. Как легко у него это выходит, стоит только полюбить, отдать часть себя, поверить в прекрасное будущее.

Он — чертов монстр в облике прекрасного принца. Дьявол во плоти. Ураган, который пытается уничтожить меня. Только за что — не понимаю.

Не могу вырваться из его захвата. И так ерзаю, и эдак — не отпускает. А потом вдруг кладет голову мне на плечо, проскальзывает руками под парку, прижимает к себе крепко. Так, словно я — кислород. Корабль, без которого в бескрайнем океане невозможно выжить.

— Ты… — Сглотнув, я часто моргаю и переступаю с ноги на ногу от волнения. — Не заболел? Хочешь быть с одной девушкой? Гулять с ней и… Он перебивает: — Держать за руку, ходить в кино, писать глупые эсэмэски ночью, — на полном серьезе выдает Соболев. — Господи, — смущенно шепчу я. — Откуда ты набрался этих ванильных… штук?

— Я не шучу. Если бы передо мной встал выбор между Гердой и Снежной королевой, я бы остался со Снежной королевой. — В уголках губ Леднева пряталась дерзкая улыбка.

— Если честно, я просто не знаю, как теперь оправдаться за то, что Лена Трофимова полтора часа на меня пялилась… — И не только Трофимова, а несколько сотен посторонних девчонок. Если ты не в курсе, некоторые из них хотят от тебя детей! — Я зло рассмеялась. — Хотя неудивительно, ты ведь в любой непонятной ситуации избавляешься от футболки…

Ни разу я не испытывала подобного влечения. Влечение. Ха! Да я значение этого слова прочувствовала совсем недавно… Рядом с ним на меня накатывали столь сильные чувства, что не всегда получалось их контролировать.

— Если надумаешь хотя бы ненадолго отключить голову и весело провести время с парнем, который тебе действительно интересен, ты знаешь, к кому обратиться, — проговорил таким мягким вкрадчивым голосом, будто растолковывал прописную истину несмышленому ребенку.

— Роз, ты только глянь на эти кубики… Тут без шансов — чисто альфа! — Лена проводила новенького зачарованным взглядом. — Можно артикул на этого красавчика? Я фыркнула: — Это худшее, что видели мои глаза… — А тебе и не надо на него смотреть, у тебя Игорь есть! А Леднев — мой пассажир, — заявила она с таким лицом, будто уже придумывает имена их детям.

— Эй, новенький? Ты подвис? — Нежная принцесска наморщила нос, нетерпеливо пощелкав пальцами в воздухе. — Ты ничего не попутала? Бумажная корона не жмет? — не выдержал я. — Это ты что-то путаешь! Или хочешь вылететь отсюда в первый же день? В нашей школе крыс не держат.

У меня есть он — мальчик с глазами цвета счастья. Мой родной. Мой любимый. И он обязательно придет и станет моей анестезией. Моей отдушиной. Моей верой в то, что я еще кому-то небезразлична в этом полном уродливых чудовищ мире.

— Что ты делаешь? — хрипло спросил он. — Считаю твои родинки, — целовала я очередную, до которой дотронулась. — Зачем? — взъерошил Ярослав мою макушку. — Чтобы помнить тебя… всегда.

— Я не монстр, — шептал он мне на ухо. — Ты хуже?

Я хотела жить, а не существовать под ее гнетом. Хотела любить не таясь. Хотела совершать собственные ошибки и учиться на них. Я хотела быть личностью, а не блеклой зашуганной тенью, которая шарахается от звука имени собственной матери.

Стоило только кончикам пальцев соприкоснуться, как нас било молнией и притягивало. Веки тяжелели. Дыхание перехватывало. Сердце в груди билось так, что, казалось, еще чуть-чуть — и оно просто проломит ребра и выскочит, стремясь стать еще ближе к объекту своего поклонения.

Я тоже хотела быть с ним. Пусть и так, когда нас соединяла только невидимая нить радиоволны, которая пульсировала под нашими пальцами и отдавалась прямиком в самое сердце. Бам! Бам! Бам! Прием, прием, как слышно? На связи любовь…

Он прильнул к глазку. Боевики работали точно секунда в секунду, молодцы. Пшенкин сейчас исчезнет, один из самых последних свидетелей, в общем-то, ключевой — прикасался к работе Большого Босса.

Наводку дал учитель из Тамбова, посаженный за гомосексуализм. Грех его был столь уникален в городе, что даже разбирался на бюро. Кое-кто предлагал судить педагога по любой статье, только не по этой, стыдной, — позор области.