Каждый берет от жизни то, что может.

Было бы только желание, а привыкнуть можно ко всему!

Музыка обладает волшебным свойством, заставлять забывать обо всем окружающем.

– Я сама хотела у вас об этом спросить. Разве любить, значит быть несчастным? – Да. Кристина, когда не уверен во взаимности.

Я чувствовала, что должна оставаться красивой в их глазах, иначе перестану быть собой. Мне надо сохранить эту красоту цельной, чтобы звезды оставались на своих местах.

Призраком для меня была любовь. До этого дня я могла пройти мимо нее, даже не заметив.

Я много чего знаю о красоте. Слишком много. Но я не встречала никого, похожего на него.

Почему мы, смертные, всегда оглядываемся назад и воображаем, будто могли бы выбрать более простой путь? Мы думаем, что много можно избежать.

Горе тому, кто настолько глуп, чтобы взглянуть на тебя!

Я никогда не сталкивалась с переменами, которые не были бы чудовищными. И вот еще одна правда: я была одинока и зла, а ярость и одиночество в конечном итоге одинаковы на вкус.

Воронов не был уверен, что похитители ребенка оставили еще что-то, но внутреннее чутье подсказывало ему, что натиск нельзя сбавлять, иначе Алексеева в любой момент может замкнуться, и тогда все усилия приведут в тупик, из которого неизвестно как придется выбираться.

- Раздался звонок, – стала объяснять Надежда. – Я встала с кровати, накинула халат, вышла к двери и, не спросив «кто там?», открыла. Мне к лицу тут же приложили тряпку с хлороформом. Я вдохнула и потеряла сознание.

В мешанине выкриков и проклятий Воронов уловил характерный сухой щелчок металлической пружины справа от себя. Виктору был знаком этот звук. Он уже слышал его, когда в кабинете Демидова баловался ножом с выкидным лезвием.

В этот момент практически одновременно произошло два действия. Салех резко развернулся к Рогову и подался вперед. Сватков сыграл на опережение – молодецким хуком справа сбил якута-каратиста с ног. Как по команде, обе цепи сделали шаг назад, освобождая пространство для схватки.

Воронов достал из-под деревянного щита на кровати пистолет-зажигалку, подаренную начальником оперчасти уссурийской колонии. Пистолет был так искусство сделан, что отличить его от боевого оружия было практически невозможно.

Воронов попытался вычислить, кто на него настучал, но - тщетно! Доносчик остался неразоблаченным. Виктор стал осторожнее и неожиданно для себя понял скрытый смысл детской песенки из фильма «Буратино»: «Да здравствует наш Карабас удалой!»

Ельцов побледнел и чуть не упал со стула, на котором сидел. Станислав подал ему стакан воды, которую налил из стоящего на столе графинчика.

– Станислав Васильевич, у нас новость, – бодро сообщил Роман. – Вчера в мусорном баке нашли салфетку с пятнами крови. И в доме тоже была кровь, которую предположительно определили как кровь убийцы…

Позади женщины виднелось большое, в золоченой раме зеркало, в котором отражалась (как это ни странно) не спина женщины, а ее лицо. Создавалось впечатление, что сзади стоит кто-то еще.

- В базе данных этого человека у нас нет. То есть убийца – это не сиделец и даже никакой ни злостный нарушитель правил дорожного движения. И не скрывающийся от уплаты алиментов прохиндей. Это – кто-то другой…

Женщина говорила глухо, на одном дыхании, словно боялась, что если остановится, то опять произойдет что-то нехорошее, страшное для нее. Хотя – что может быть ужасней для матери, даже если она ведьма, чем смерть единственного ребенка?

Грудная клетка у человека весьма крепкая, так что даже не всякий нож в нее с первого раза войдет, а что уж говорить о деревяшке? Она хоть и остро заточенная, но все-таки – это не сталь ножа, и чтобы вогнать ее в грудь, силу нужно применить недюжинную.

Я решил лично пообщаться с контактами Хомичева по его трудовой деятельности. Иногда в таких разговорах можно услышать много полезного. Поэтому я нашел время и отправился к нэпману, держащему на Свиридянке магазин сельскохозяйственного инвентаря «Урожай».

Приехала из района опергруппа. Но происшествием не вдохновилась. Тела нет, значит, нет и противоправного деяния. Так что дело никто возбуждать не собирался. А что перевернуто все – так может это хозяева бежали в спешке, чуяли за собой какую-то вину перед трудовым народом. Только тогда это дело не милиции, а ОГПУ, вот и разбирайся, молодой уполномоченный.

Вообще, всяких подполий и тайных собраний на Руси издавна было великое множество. Народ, особенно образованная его часть, всегда испытывал непреодолимую тягу собираться вместе, трепаться о будущем России, а потом начинать вынашивать планы, как захватить власть и править всеми по своим разумениям.

У самого командира оружие было редкое и весьма необычное - пистолет-пулемет Томпсона, чудо американской инженерной школы. Скорострельность – девятьсот выстрелов в минуту, можно кусты сбривать. Дисковый магазин на пятьдесят патронов. Таких бы побольше, и можно горы своротить. Видел я такой только в нашей оружейке и в единственном экземпляре.

И тут меня накрыло. Почти так же, как тогда, перед артобстрелом в украинской мазанке, только, понятное время, без истерик и криков. Все внутри завибрировало: «Опасность! Смертельная!» И это в огромном городе, средь бела дня, а не в наполненном кулацкой нечистью ночном лесу! Конечно, это выглядело со стороны странно и даже дико.

Какой-то юный старообрядец-сектант, которого только по имени и знают - Савва, должен принести какой-то очень дорогой и, может, даже запрещенный предмет, связанный с отправлением религиозного культа, покупателю и получить за него что-то, тоже важное и весомое. Нормально так, в лучшем стиле русских народных сказок – неизвестно, непонятно, таинственно, но здорово!

Он осмотрелся, размахнулся, швырнул гранату и залег. Рвануло знатно, ударная волна тронула волосы на голове, запахло горелым тротилом, но все осколки пролетели мимо.

Стреляли из пистолета с глушителем, пуля ударила Январева в грудь. А еще Гостинцев упал рядом с ним. В руке у него Макар увидел гранату. Он тужился изо всех сил, чтобы не разжать пальцы, не снять их со спускового рычага.

Кто-то с силой ударил его, предположительно ледорубом. И ведь не промазал, попал точно в лоб. И это при том, что потерпевший в момент удара падал, заваливаясь на спину.

И труп еще не убрали. Крупный, с массивной головой парень лежал на спине, раскинув руки, глаза открыты, во лбу глубокая рана, как будто цапля с железным клювом тюкнула. Волосы у парня жидкие, на залысине виднелась застывшая кровь.

Сначала Севастьян ударил его, затем увел Ларису, опозорив ее, а теперь он мог просто убить. Если Денис не принесет ему двадцать тысяч. Евро…

Вроде бы и несильно ударил, Денис даже не согнулся в поясе. Но дыхание вдруг остановилось. И ноги ослабли. Денис повел руками в поисках опоры, чтобы не упасть. О том, чтобы ударить в ответ, он сейчас не мог думать.

Не так просто застрелиться из охотничьего ружья. Это если пальцем ноги на спусковой крючок нажать, но Гуляев даже не разувался. И никакого приспособления для того, чтобы дотянуться до спускового крючка поблизости не наблюдалось.

Гуляев лежал на боку, теменная часть черепа снесена – не особо преувеличивал Пыжов, когда говорил, что полбашки к черту. Ружье лежало тут же, на земле почти параллельно телу.

Павлик лежал на тропинке, головой зарывшись в мокрую траву. Пуля попала в сердце, выступившая кровь была едва заметна на фоне темного и мокрого полупальто, застегнутого на все пуговицы.

Родион смотрел на шишку в надлобной части головы парня. И гематома в этом месте, и кровь запеклась, похоже, прикладом приложились. Ударили сильно, но вскользь.

Лера зажглась как спичка, воспламенилась, распалилась. Родион, казалось, выгорел вместе с ней дотла. Секс, конечно, не самое главное в семейной жизни, но в этих ярких мгновениях особенный смысл. И маленькая смерть, воскресать из которой одно удовольствие.

Не прошло и месяца, снова ЧП – Славу избили на стройке, где он сейчас работал. Всего лишь избили, но Фомин понял, что впереди его ждет новый всплеск насилия.

— Мэллори, вряд ли ты поймёшь, насколько обязан тебе город, но мы-то знаем. Твои слова раскрыли нам глаза, а главное... сердца. А теперь я прошу тебя оказать нам честь и разрезать эту ленточку, открывая новый музей!

— Шанс. Один, — говорю я. — Нам нужно всё поправить с первой попытки. Не облажаться. Всё должно пройти без сучка без задоринки.

И вы все ведёте себя странно. Я чувствую: что-то не так, но от меня это скрывают.

Ну вот, мы к чему-то приходим. Включая Сару, игравшую Молли на параде, и всё, что там произошло, это похоже на вторую зацепку, ведущую нас к Милой Молли.

— Свежайшее печенье «Кладбищенское». С пылу с жару!

Жила-была в Истпорте Молли, Любила Молли прибой, Но отняло брата море, И Молли придёт за тобой...

В этот момент по телевизору, который стоял на полке за барной стойкой, начали показывать сюжет о сегодняшнем убийстве в Palais de la Méditerranée в Ницце. Понять было ничего невозможно, так как говорили на итальянском, но постоянно повторяющееся слово «руссо» давало, в общем, исчерпывающую картину.

Дмитрий, как нам всем казалось, очень близок с отцом. Он не глуп, заносчив и очень честолюбив. Савинов поручил ему курировать многие проекты, которые не имели отношения к банку. Именно курировать, но не руководить в полном смысле этого слова.

Савинов в это время ничего не делает, просто ждет. На мои звонки не отвечает, а Галине всячески дает понять, что с минуты на минуту начнет искать деньги для помощи своей кредитной организации и мне лично. Он считает, что регулятор должен быстро ввести в банк временную администрацию и отстранить текущее руководство.

Обычный мой рабочий график в последние дни, выглядел следующим образом: я приезжал утром в банк, подписывал необходимые документы, общался со своими заместителями, руководителем клиентского управления и главным бухгалтером, которому несколько дней назад поручил курировать очередность платежей, и, не дожидаясь обеда, покидал офис, направляясь на бесконечные встречи с клиентами и заемщиками.