Темнота жала, душила, лишая сил, как клейкий сироп. Неужто его закатали в асфальт живьем? Лихорадочно глотая омерзительно-теплый воздух, Тимур смог унять этот страх. Но тут же накатил другой страх: что он спелент по рукам и ногам, закопан в гроб.

Всесильный и страшный Темнец, обязан быть достойным противником, то есть грозным или страшным. Должны быть слуги-уродцы или хоть армия мрачных телохранитей, ну, хоть что-нибудь эдакое. Да и сам Темнец обязан воплощать что-нибудь величественное или хоть властное. А этот… посредственный серенький субъект, похож на старую галошу или порванный шарик.Нет в нем места для величия.

До сознания Тимура стало доходить, в какой переплет он попал. Нет, конечно, он не тот, кого ждал Темнец. И Чингиз ошибся. Тогда он случайно свалился в Треугольник. А теперь вернулся совсем за другим. Ошибка вышла. Он не хочет решать участь всех. У него просто нет сил. Только ведь собрался стать новым варваром - и опять обман.

Машка опять вошла в стену. Отвратительная местная привычка. Фокус разоблачил зоркий взгляд: в стене имелась самая обычная ниша, за которой чернел проем. Тимур торчал у входа в заведение и не видел этого. Было от чего взъяриться. Честно досчитав до двадцати, заодно придушив надежду на чудо, он отправился за своим мучителем.

Потому, что слишком хорошо знал, что означает эта холодная собранность. Та, прежняя Машка, достигнув такого просветления, могла натворить что угодно. Например, вылить кастрюлю кипятка на подругу, не вовремя подмигнувшую ее парню. Что поделать – бешенство стриптизерши

Бродяга вытянул черный блестящий язык, и принялся поливать его. Тонкая струйка ударяла в мякоть и отскакивала брызгами, глотать он не пытался, а равнодушно проливал минералку, за которую отвалил сумасшедшие деньги. И только пялился на струйку багровыми глазенками. Жизнь на помойке даром не прошла, совсем тронулся, бедняга.

Новое конкурентное преимущество в том, чтобы быть одним-для-одного и из этого добывать новое изобилие.

Скоро сенсоры будут внедрены в большинство, если не во все, физические предметы в мире, и даже в людей.

Любая работа, являющаяся последовательностью шагов «если-это-то-это», должна быть автоматизирована.

Устрашающие предсказания основаны на исследованиях, являющихся неполными и неверно истолкованными.

В течение следующего десятилетия новые машины поставят под угрозу около 50% всех нынешних рабочих мест в США.

Роботы-консультанты сегодня управляют более чем пятьюдесятью миллиардами долларов и целят на двадцать триллионов долларов по всему миру.

— Это из нее талант прет, понимаешь? Она талантливая, только образования нет, и жизнь была тяжелая — война, блокада… родные поумирали все… Если б ее вовремя образовать, вышла бы птица большого полета. Может, министр финансов, может, гениальная актриса…

Участковый нахмурился и вошел. Вера налила ему в большую кружку компоту и отрезала кусок пирога с яйцом и луком. Ей слишком часто приходилось сидеть на диете, особенно в те месяцы, когда почти на всю зарплату закупала в художественном салоне материал — холст, бумагу, подрамники, лак…

Рассудив, что полтора месяца — довольно жирный кусок от ее, безусловно, смертной жизни, утренние занятия самосовершенствованием она прекратила, но все еще была убеждена, что, закрыв глаза и вызвав в воображении круг зеленого цвета, можно сосредоточиться и усилием воли погасить любые нежелательные эмоции — например, ярость при виде задвижки на двери, которую приколотила старая тюремная комедиантка.

Вообще Вера была настроена миролюбиво, мрачно-миролюбиво. Вечерами сидела в своей комнате и часами рисовала автопортреты, поминутно вскидывая глаза на свое отражение в остром осколке когда-то большого и прекрасного зеркала. Иногда раздевалась до пояса (натурщицы были не по ее студенческому карману) и таким же сосредоточенно-цепким взглядом, словно чужую, вымеряла себя в зеркале...

Если же рассказывать толково и подробно… то эту жизнь надо со всех сторон копать: и с начала, и с конца, и посередке. А если копать с усердием, такое выкопаешь, что не обрадуешься. Ведь любая судьба к посторонним людям — чем повернута? Конспектом. Оглавлением… В иную заглянешь и отшатнешься испуганно: кому охота лезть голыми руками в электрическую проводку этой высоковольтной жизни.

Не помню названия улиц. Впрочем, их все равно переименовали. И не люблю, никогда не любила глинобитных этих заборов, саманных переулков Старого города, ханского великолепия новых мраморных дворцов, имперского размаха проспектов. Моя юность проплутала этими переулками, просвистела этими проспектами и — сгинула.

Не буду говорить о том, сколько слёз я пролила, как ломала своё самолюбие и амбиции, прежде чем встать за прилавок. Мне было стыдно, обидно, унизительно, ведь мечталось «сеять доброе, разумное, вечное», а не торговать лифчиками и морковкой. Тем более в советские времена у людей было, мягко скажем, не очень уважительное отношение к работникам прилавка, им завидовали, их ненавидели...

Нам было по 20 лет в начале девяностых и жизнь нам казалась прекрасной, несмотря на ежедневные перестрелки и разборки на улицах наших небольших городов. Мужчины нашей мечты все были сплошь в бордовых пиджаках, с бычьими шеями, на которых красовались золотые цепи.

Сотовый телефон, или, «по-пацански», «мобила» – предмет редкий и элитный. Самые первые аппараты показывали в американских фильмах : на вид вроде радиоприёмника с трубкой на шнуре, и особой реакции они не вызывали – видали мы такие штуки, только с наушниками, в кино про военных и разведчиков. А вот когда под малиновымипиджаками на поясах повисли мобилки более привычного нам сегодня вида...

И я шла обвешанная туалетной бумагой, как бубликами с «Что сказал покойник»в руках. А моя подруга, увидев духи «Опиум» в бартер за 5 кг тыквенных семечек днём и ночью их выковыривала и заставляла всех родственников есть тыкву, не собрав, очень расстроилась.

Все что-нибудь, да продавали. Матёрые буржуи торговали заводами, пароходами, газом и нефтью. У кого всего этого не было, а была одна только жажда лёгкой наживы – торговали м-м-м... акциями, ваучерами и пирамидами. Кто поскромней и почестней, – челночили и стояли на рынках и на «точках» у метро.

Теперь нам по сорок, а за плечами у нас такие жизненные перипетии, что ни дай Бог никому. Мы поколение обманутых людей – нас растили для развитого счастливого социализма, а когда мы выросли как нежные цветы – нас бросили в зарождающийся бандитский капитализм.

Когда-то бабушка рассказывала мне легенды о морских девах, которые усмиряли шторма, чтобы их возлюбленные моряки могли добраться до берега, и горько оплакивали тех, кто сгинул в пучине. Соприкоснувшись с водой, слезы морских дев обращались в стекло. Порой волны выносят на берег "слезы русалок" – драгоценные свидетельства неумирающей любви.

Я росла в небольшом прибрежном городке. Чуть ли не каждое воскресенье я отправлялась на пляж и подолгу бродила вдоль линии прибоя, выискивая среди камней «слезы русалок». Однако со временем я не то чтобы перестала верить в легенду… скорее, жизнь научила меня, что все сказки бледнеют по сравнению с кошмарами, которые происходят наяву».

Но кочевник не сдвинулся с места, лишь костюм его вновь угрожающе затрещал. Шувалов же, напротив, подошел к Ковешникову и встал рядом с ним, в одну линию, плечом к плечу. Теперь оба они не отрываясь смотрели на рисунки над столом. А все присутствующие в кабинете не спускали глаз с них – так нелепо и странно они выглядели вместе.

Зачем он лег неподалеку от убитой девушки? Устроился прямо на земле, где смешались прошлогодняя прелая листва и совсем зеленая, слетающая с деревьев по случаю сентября. Подложил ладонь под голову и разглядывает ее. Примерно так мужчина, проснувшийся посреди ночи, смотрит на свою возлюбленную.

Ничего удивительного для человека, побывавшего в черной дыре. Она никуда не делась, она все еще присматривает за мной не хуже мамы. И даже лучше – намного, намного лучше. Она не требует ежесекундных, ежедневных подтверждений любви. Она вообще ничего не требует. Лишь время от времени выдергивает меня из повседневности, чтобы забить в позвоночник раскаленные гвозди. И сбросить в ары....

– Жертвы в таких ситуациях выбираются нелинейно. Не зеркально, понимаете. Запускается всего лишь механизм насилия, а уж каким оно будет – убийца определяет сам.

– Я... я не убивал. – Несчастный случай, а-ха-ха-ха! Плавали, знаем. Сам себе этим мозги канифоль. Мне – не надо. – Я не сделаю того, что ты предлагаешь. – Мне свистеть? – Подожди. Должен быть другой выход. – Нет другого выхода. Либо ты отпускаешь сопляка, либо решаешь проблему. – Должен быть другой выход. – Прикинь, как расстроятся твои родаки, когда узнают, что произошло.

Бахметьеву хотелось расспросить психоаналитика о портретах в нишах, пусть бы она рассказала о нарисованных на них людях поподробнее. Но со стороны это будет выглядеть злоупотреблением служебным положением: Бахметьев не вправе отнимать время у занятого человека. Отвлекать не относящимися к существу дела разговорами.

Почувствовав это, Тремейн сделал шаг назад. – Уберите его с моих глаз. – Когда охранники повели Руфуса дальше по коридору, Тремейн крикнул ему вслед: – Почитай свою Библию, Хармс, для тебя другого способа увидеть небеса нет.

Руфус взглянул на портфель Майкла. – Вы ведь не привезли с собой мое письмо? Тот проследил за его взглядом, остановившимся на портфеле. – Ну, я хотел задать вам о нем пару вопросов. Понимаете… – У вас забирали портфель, когда вы сюда приехали? Потому что двое из тех, о ком я написал, находятся в этой тюрьме. И один из них тут главный...

Когда Майкл начал читать то, что находилось в конверте, все мысли о нарушении правил подачи ходатайства улетучились у него из головы. Закончив, он обнаружил, что у него так вспотели ладони, что бумага, которую он держал в руках, намокла. В первый момент Майкл собрался вернуть листки в конверт и забыть о том, что их видел...

Она встала на колени перед корзинкой с подарком и, прислонившись к котенку щекой, в первый раз за много лет улыбнулась. И страшнее этой улыбки трудно было себе что-либо представить. Прекрасное лицо Изабеллы перекосилось, обнажив с правой стороны великолепные белые зубы, в то время как левая сторона оставалась мертвой, неподвижной.

Первым, кто откликнулся на молчаливый призыв священника, был самый никчемный мужик на деревне — Егорыч. Никто не знал, как он угодил в Егорычи, потому что отца его звали Николаем.

Когда Изабелла впервые увидела это крошечное, но чрезвычайно подвижное существо, в ее душе что-то сдвинулось. Там как будто открылось небольшое отверстие, через которое медленно стала уходить накопившаяся годами горечь от неудавшейся жизни. Изабелла вдруг почувствовала необычайную легкость во всем теле, и любовь, которую ей пришлось похоронить заживо, вырвалась из плена и заполонила собой все.

Правда, область эта была не бог весть что — маленькая, захудалая, и доходов с нее едва хватало, чтобы прокормить семью губернатора. На население области не оставалось ничего. Ну совсем ничего! Население это было, можно прямо сказать, нищим. И от этой бедности с ним постоянно случались всякие неприятности в виде природных катаклизмов и неизлечимых болезней.

Из родного московского безобразия Света, как в вату, рухнула в эту вялую действительность. Ей казалось, что она спит тяжелым сном, полным неприятных чужих сновидений. Она часами бродила по городу в поисках воспоминаний, оглядывалась по сторонам в надежде кого-то встретить, вдыхала запахи, пытаясь вызвать ассоциации. Но город не откликался. Он был стерилен, как стакан, с которого стерли отпечатки

Он вдруг с удовольствием подумал, что уже не молод и что большей части жизни, оставшейся позади, не жаль, потому что она была пустой, в ней не было Люды, а значит, вообще ничего не было, и что отныне он будет проживать каждый день так, как будто утро – это рождение, а вечер – смерть.

Легкость, которая осенила ее душу, стала куда-то вымещаться, и Рая почувствовала, как в ее груди корявым, уродливым грибом опять разрастаются все те же чувства: любовь – сильная, как ненависть, и ненависть - страстная, как любовь.

Ее нервная система, скроенная из прочного, надежного материала, способна была мгновенно регенерировать, изменяя ход мыслей таким образом, что любая, самая безобразная и безнадежная ситуация переворачивалась, перетасовывалась и выворачивалась наизнанку до тех пор, пока не представала совершенно в ином свете.

По мере того как подрастала Леночка, город, в котором она имела несчастье родиться, тихо умирал. Это была медленная, мучительная агония, в которую были втянуты дома, природа, жители. Сначала, когда были замечены первые признаки смертельной болезни, было страшно. Потом люди стали не то чтобы привыкать – как-то непроизвольно, один за другим втягиваться в процесс умирания.

В ее сумке плескалась судьба другого человека, и эта мысль была настолько сильнее и выдуманной любви, и невыдуманной ненависти, что Рая совершенно освободилась и от того, и от другого, полностью сосредоточившись на своей великой миссии.

– Он знает свои права? – спросил Брайант, осторожно спуская его на землю. Стоун кивнула. Крыша садового сарая была не самым странным местом, где ей приходилось производить арест, но находилась где-то в пятерке лидеров.

– Мумочка, ну скажи же... – молил я и терся головой о ее безжизненную руку. – Скажи же мне... что я твоя лучшая в мире девочка.

– А что вы собираетесь выяснить с помощью этого трупа, профессор? – спросила Ким, когда все ее сотрудники собрались возле них. Профессор не отрываясь смотрел на тело; все краски исчезли с его лица. После долгой паузы он ответил: – Мне жаль, инспектор, но я ничего не могу вам сказать, потому что это тело не наше.

Да, действительно жизнь менялась не к лучшему и этот день оказался не исключительным, таким был теперь почти каждый приём: кто-то потерял огромные деньги в МММ, кто-то, вложив все средства, да ещё и в долги влезши на долевое строительство квартиры, тоже всё потерял – квартиры в строящемся доме продали дважды. Кто-то от полной безнадёги взялся «челночить» и бесследно исчез по дороге из Китая.

Из нейлоновых флагов начали шить спортивные костюмы. В самый цвет! Тогда началась мода на них, а у нас такие красивые, с разными полосками, на подкладке из сатиновых флагов, смотрелись по тем временам неплохо, коли раскупалось тогда все на что денег хватит.