Одной рукой мордоворот закрывал Агате рот, а другой расстегивал пояс на своих джинсах. Но так и не распоясался. В дом кто-то вошел, что-то звонко стукнуло, стоявший посреди комнаты бандит вскрикнул и стал падать. Насильник вскочил, отталкиваясь от Агаты, но Севастьян выстрелил и в него.

Урри поставил блок и тут же ударил в ответ. И снова ногой, в челюсть. «Бык» вырубился мгновенно. Столь уверенная расправа над вожаком, еще больше деморализовала его бычков.

Ствол сам по себе выглядел как боевой, а появление глушителя усилило эффект, хорошо, Лысак на растерялся, подскочил к хитровану и отбил у него ствол. Тогда обман и вскрылся, ствол оказался пневматическим, а глушитель фальшивкой.

С бойцами проблем не возникло, целая мобильная группа под рукой – крутые парни в черной униформе и с лицензионным оружием. И это плюс к трем телохранителем, всего чертова дюжина если не головорезов, то близко к тому.

Страна Отцов у нас зато вполне состоялась, Хонти и Пандея. «Раньше они нам подчинялись, а теперь злобно мстят». Заморские ублюдки-палачи на белых субмаринах с островов, где у начальства построен персональный рай. Выродки состоялись и воспитуемые. Ротмистр Чачу и доблестная Боевая Гвардия, подполье и Центр — до сих пор на своём месте стоит. Только башни пока никто не взрывает.

Свободы стало поменьше, налогов побольше, а криминал вошёл во власть и стал не так заметен. Зато коррупция увеличилась на порядок. Второй Застой, только в Третьей империи. Крым, Сирия, Карабах, перевооружение армии... хоть что-то. Но оптимизма мало и новая большая война на носу. Успеть бы, что ли, армию до ума довести?

Как объяснить людям, у которых нет чести, если они начальники, а то и очень большие начальники, почему к ним относятся, как к последней шпане? Американцы вытирают о них ноги именно потому, что искренне презирают. Да и как иначе? Историю про продажу первородства за чечевичную похлёбку в этой стране каждый знает. Библию все читали или хотя бы про неё слышали.

Голосование по памятнику на Лубянке по любому внесёт раскол в российское общество. Каким бы его результат ни был, нет и не может быть ни исторических, ни политических фигур, которые устроят всех. Путешественники — ради Б-га. Учёные — всегда пожалуйста. Поэты и писатели. Архитекторы, художники, скульпторы, врачи, конструкторы... Но не политики и государственные деятели. Хоть тресни.

Последнее, что осталось от СССР — его евреи, в Германии и Канаде, Израиле и США. Поэтому пока мир пересматривает историю Второй мировой войны, а из бывших братских социалистических республик изгоняют русский язык, в Израиле ставят памятники Красной Армии и учат детей русскому.

Как нынешнюю Европу и Штаты в последние лет тридцать политкорректность подкосила, и не передать. И ведь чисто внутренняя борьба за власть тому причиной. Нас, СССР, они бояться перестали, и понеслось. Так что будущее их — превращение в часть Третьего мира. США прихватят латиносы и свои — потомки рабов из Африки. Европу — выходцы из той же Африки, с Ближнего Востока и из прочих бывших колоний.

-Яша! - кричала она. - Меня убивает одно: неизвестность! Ты можешь сгинуть на всю ночь, но даже из борделя отстучи телеграмму: "Мама, я жив!"

И после был еще тихий домашний вечер – пушистый хвост воскресенья, долгий-долгий, чае-вареньевый, переливчато-канареечный, шахматно-задумчивый, пасьянсовый вечер умиротворения всех богов.

Это прекрасно, когда человек верен себе и совершает заранее предугаданные поступки, пусть даже и безмозглые.

Двор звучал и звучал, умолкая лишь на два-три предрассветных часа, когда так сладко спать и так хочется тишины, но и ее может нарушить любой базлан, которому не спится, которому приспичило интересоваться за погоду у припозднившегося соседа: – Шо? Дощь? – Та не, гразь есть, но лично не идет…

Вдруг воссиял большой медный таз на огне: это в саду под яблоней Стеша колдует над вишневым вареньем. В самой середке густой багряной мякоти подбирается, подкипает крошечный вулкан лаковой вишневой пенки. И она, Эська – восьмилетняя, босая, в цветастом сарафане – стоит с блюдечком в руках, ждет своей порции сладкого – сладчайшего! приторного! – приза.

– Что такое старость? – выкрикивала она поверх хмельного застольного шумка. – Это когда уже не получается мыть ноги в умывальнике.

А в кладовке лежали шесть свечей странного желтого цвета. Алексей уже встречал такие и пояснил Федору Ивановичу: – Они отлиты из человеческого жира. Того несчастного, который лежит в выгребе. Полицмейстер отшатнулся: – Господи! Какой ужас! Зачем им такие свечи? – Старая разбойничья примета: если идти на дело с такой свечой, оно обязательно будет удачным.

Благово самодовольно улыбнулся и продолжил: – Воды в утопленнике всегда изрядно. В легких, в левом сердце, возможно и в желудке. Если Архипа Осташкова окунули головой в ушат, то воду туда набирали не из реки или канала, а из городского водопровода. – Могли и из Невы, – опять возразил Алексей. – Могли, но зачем? Канализации в столице почти что нет, а водопровод есть во многих домах.

Игафракс положил испорченную монету на буфет и удалился. Лыков с Цукеркой впервые остались одни. Алексей подошел к женщине, та смотрела на него с вызовом. Потом шагнула навстречу и жарко обняла. Силач чуть отстранил ее, посадил себе на ладонь и поднял на уровень груди. Хозяйка ахнула, а сыщик так на ладони и понес ее в другую комнату, где он разглядел кровать…

Лыков ухватил наглеца за кисть, резко повернул и ответил в тон: – Ну-ка, ну-ка… Что я вижу? Никак якорь. Ты моряк, что ли, братское чувырло? Покажись, кто таков. Парень заорал от боли и попытался вырваться, но куда там. Новенький выкручивал ему руку все сильнее. Крик перешел в вой, потом в визг. Кругом столпились другие арестанты и с интересом наблюдали. Со своих постов пялились караульщики.

– Гниль есть, только как ее вычищать, ума не приложу. Идет зараза от командира Седьмой роты капитана Рутковского. То ли он сам банкомет, то ли на его квартире балуются, но – играют, стервецы. На деньги. А какие у офицера деньги? Жалование подпоручика – сорок восемь рублей в месяц. Ну, столовых двадцать рублей. Едва хватает на еду и обмундировку. Откуда берутся средства на карточную игру?

Алексей сварил похлебку, сделал из кавказской брусники чай и долго сидел, глядя на пламя. Ему было бесконечно жаль убитого им храброго достойного человека. Действительно, что он тут делает, в чужой земле? Пора домой. А эта боль останется теперь с ним. Навсегда. Могли бы быть друзьями. Иметь подобного друга – большая честь…

А в кладовке лежали шесть свечей странного желтого цвета. Алексей уже встречал такие и пояснил Федору Ивановичу: – Они отлиты из человеческого жира. Того несчастного, который лежит в выгребе. Полицмейстер отшатнулся: – Господи! Какой ужас! Зачем им такие свечи? – Старая разбойничья примета: если идти на дело с такой свечой, оно обязательно будет удачным.

Благово самодовольно улыбнулся и продолжил: – Воды в утопленнике всегда изрядно. В легких, в левом сердце, возможно и в желудке. Если Архипа Осташкова окунули головой в ушат, то воду туда набирали не из реки или канала, а из городского водопровода. – Могли и из Невы, – опять возразил Алексей. – Могли, но зачем? Канализации в столице почти что нет, а водопровод есть во многих домах.

Игафракс положил испорченную монету на буфет и удалился. Лыков с Цукеркой впервые остались одни. Алексей подошел к женщине, та смотрела на него с вызовом. Потом шагнула навстречу и жарко обняла. Силач чуть отстранил ее, посадил себе на ладонь и поднял на уровень груди. Хозяйка ахнула, а сыщик так на ладони и понес ее в другую комнату, где он разглядел кровать…

Лыков ухватил наглеца за кисть, резко повернул и ответил в тон: – Ну-ка, ну-ка… Что я вижу? Никак якорь. Ты моряк, что ли, братское чувырло? Покажись, кто таков. Парень заорал от боли и попытался вырваться, но куда там. Новенький выкручивал ему руку все сильнее. Крик перешел в вой, потом в визг. Кругом столпились другие арестанты и с интересом наблюдали. Со своих постов пялились караульщики.

– Гниль есть, только как ее вычищать, ума не приложу. Идет зараза от командира Седьмой роты капитана Рутковского. То ли он сам банкомет, то ли на его квартире балуются, но – играют, стервецы. На деньги. А какие у офицера деньги? Жалование подпоручика – сорок восемь рублей в месяц. Ну, столовых двадцать рублей. Едва хватает на еду и обмундировку. Откуда берутся средства на карточную игру?

Алексей сварил похлебку, сделал из кавказской брусники чай и долго сидел, глядя на пламя. Ему было бесконечно жаль убитого им храброго достойного человека. Действительно, что он тут делает, в чужой земле? Пора домой. А эта боль останется теперь с ним. Навсегда. Могли бы быть друзьями. Иметь подобного друга – большая честь…

Она уже приготовилась сказать все, что думает о нем и его схемах, хоть сложных, хоть упрощенных, но раздался еще один звук: негромкий, механический, посторонний. Некоторое время оба прислушивались: связанная женщина в грязной одежде, с перемазанным кровью и грязью лицом, и сидящий рядом мужчина. Звук повторился. Как по команде оба повернулись к распахнутому настежь багажнику.

Открылась и закрылась дверь. Девочка и Кера вышли. Стало тихо. Флегматично горели свечи, негромко, по-будничному кипела вода в котле. На ковре, собравшись кружком, сидело несколько голых женщин, в большей части не очень молодых и не слишком красивых. В углу на ковре задыхался младенец.

Алина вздохнула. Из дверей приемного покоя, нетвердо держась на ногах, вышел человек с перебинтованной головой и со следами на лице ночи, полной сражений. Пальто и порванные на коленях брюки были покрыты запекшейся кровью. Человек прищурился на тусклое солнце, размытое среди бледных облаков, достал сигарету и закурил.

Тарас выстрелил. Отрывистый грохот раскатился в каменных стенах, как взрыв; вспышка резко осветила углы. Тарас не был метким стрелком, да и вообще никаким стрелком он не был, но промахнуться с десяти шагов было трудно. Однако это ему удалось: пуля с визгом чиркнула по стене, выбивая бетонную крошку, а Диана вдруг оказалась справа, рядом с окнами, и на два шага ближе к нему.

За дверью оказалась довольно большая палата со светлыми стенами и высоким окном с видом на серое небо. Три койки из четырех были заняты: на двух справа неподвижно лежали, вытянувшись под одеялами в одинаковых позах, немолодые мужчины с закрытыми глазами. Казалось, что они спали. Возраст человека на кровати у левой стены определить было трудно.

Я продолжаю: говорю об основаниях для обвинения и внимательно смотрю на нее, когда называю имена и перечисляю свидетельства, а она только хохочет все громче, пока смех не переходит в истерические рыдания. Я мог бы вынести ей приговор прямо сейчас, на основании двух свидетельств,

Игнат и сам не понял, зачем он взял нож, вытащил его из груди. Этим Лену не спасти. Но Лена вдруг ожила, открыла глаза и с укором посмотрела на него: «Зачем ты меня убил?»

Пуля прошла рядом с сердцем, наверняка, прострелила легкое — в рану с шумом засасывался воздух. Бинтов хватало, Игнат мог туго перебинтовать грудь, но все-таки он решил отложить это дело на потом.

Выбора у Игната не было. И он спустил курок. Пуля тюкнула бандита в лоб и насквозь прострелила ему голову. Падая, он потянул за собой Лену, и лезвие ножа снова скользнуло по ее шее, к счастью, порезало не глубоко.

Убийцы могли забросить тело под куст, но тогда бы рука не закрывала рану на спине. Скорее всего, Ставридис умер под кустом, под которым он, возможно, спрятался как заяц, убегающий от волка. От своих убийц он спрятался. И умер.

Труп обнаружили на берегу реки, отделяющей поселок от Виноградной улицы. На берегу обмелевшей на лето реки, через которую Игнат проходил по нескольку раз на дню. Мужчина лежал в кустах, выгнувшись в спине. Рана у него в спине, он закрывал ее рукой, в этом положении и умер.

Клеш резко сорвался с места, собираясь идти на прорыв. Ногой оттолкнул кресло, локтем ударил толстуху, и всей своей массой навалился на Игната, руками, как ковшом бульдозера попытался сдвинуть его с места. Но просчитался.

Пасленников натурально взбесился. За нож он не хватался, попытался ударить гостя кулаком, но промахнулся. Увернувшись от удара, Малахов схватил его за руку и, пропустив мимо себя, придал ускорение.

Артем не сопротивлялся, позволил себя увлечь в кабинку. И тут же остался без куртки, Ева сорвала ее, сбросив на пол. Рубашку она стянула возле бассейна, кобура с пистолетом упала под шезлонг.

Один только подполковник Малахов холостой, может, потому его жизнь вне опасности. Смешно? Смешно. Малахов усмехнулся своим мыслям. Но выезжая со стоянки, все-таки глянул по сторонам. Не подкрадывается ли к нему кто-нибудь из-за угла?

Когда-то он поднимал на бунт зоны, а сейчас мог устроить забастовку рабочих, а это простой предприятий, финансовые и репутационные потери. И чтобы комбинаты работали бесперебойно, их владельцам приходилось раскошеливаться.

Максим знал, что «пальчики» можно снять практически с любой поверхности, с одежды, с листьев, даже с рифлёной рукояти пистолета, достаточно поместить исследуемую поверхность в цианоакрилатовую камеру, в лаборатории такая есть.

Потерпевшего он увидел с порога, тело лежало посреди холла. Голова разбита, лицо в крови, рука безжизненно откинута. Вряд ли человек жив. Но в любом случае действовать нужно осторожно.

Молитвы перед иконой Божией Матери «Взыскание погибших» К этой иконе обращались невесты, выходя замуж, чтобы брак был спасительным, приходили к ней люди, погрязшие в пьянстве, погибающие в нищете, страждущие в болезнях, с молениями обращались к ней матери о погибающих детях.

Молитва святым благоверным князю Петру и княгине Февронии, Муромским, о любви и мире между супругами Эти святые — символ любви, чистоты и счастья в браке. К ним обращаются с просбами помочь в решении любовных вопросов.

Молитва перед иконой Божией Матери «Неувядаемый Цвет» Перед иконой «Неувядаемый Цвет» молятся о сохранении девической и юношеской чистоты и целомудрия, о защите от искушений. Пресвятую Богородицу просят об удачном браке, о ниспослании достойного супруга. Чудотворный образ помогает преодолеть невзгоды и неурядицы в семейной жизни.

Молитвы перед иконой Божией Матери «Казанская» Этой иконой благословляют перед венчанием молодых, перед ней молятся о семейном благополучии. По молитвам перед чудотворной иконой Пресвятая Богородица не раз спасала нашу страну от врагов и смуты.