– Обглоданный скелет! Скелет да обрывки мяса от Стёпки остались. А рядом следы кабаньи. Стадо там целое прошло. Тогда в сорок пятом за пять лет войны, когда почти все местные охотники на фронтах кровь проливали, зверья разного расплодилось, а кабанов уж было…

Когда Валька была уже у самых деревьев, сидевший в коляске грузный солдат нажал на гашетку. Пулемёт застрекотал. Прежде чем Валька упала, она успела обхватить руками берёзу. Тут прозвучала вторая очередь, и несчастная женщина бездыханной упала в траву.

– «Фердинанд» это! – подключился к разговору Муравьёв, надевая каску. – Похоже, ошибся ты, Михаил Андреевич, не самое тихое место нам досталось. Нашли фрицы лазейку в местных болотах, не сработала наша разведка. Чувствую плохо дело, если они всем скопом навалятся и через нас пойдут.

Зверев тут же отметил, что грусть в голосе Пчёлкина при упоминании о погибшем односельчанине особо не просматривается. Ему определённо не нравился этот сельский милиционер, но Павел Васильевич старался этого не демонстрировать.

Убитый был бледен, лицо исказила гримаса боли. Во всём остальном второй секретарь псковского горкома партии полностью походил на своё фото, которое было опубликовано в найденной Костиным газете. Чуть меньше сорока, правильные черты лица, тонкие тёмные усики, выгнутые дугой брови.

Ухажер достал парабеллум, который в последнее время всегда носил с собой, и дважды без промедления выстрелил женщине прямо в сердце. Все произошло настолько быстро, что она даже не успела испугаться.

Освободив руки, капитан попытался было вывернуться, но Геннадий сжимал его железной хваткой. Потом схватил милиционера за затылок. Другой рукой взялся за подбородок и, как учили в разведшколе, резким движением повернул голову до упора влево с одновременным поднятием подбородка, словно хотел поменять затылок и подбородок местами.

Продавец стал собирать деньги в холщовую сумку, и в это время из боковой двери вышел директор магазина. – Что здесь происходит? Выстрелил грянул скорее от неожиданности, чем намеренно, но отмотать время назад уже было невозможно.

Взрыв был не таким уж и громким, как ожидалось. Убедившись, что динамитная шашка сработала, Геннадий скорым шагом прошел вниз по улице и свернул в Сквер 9-го января, – попробуй-ка, отыщи его в темноте среди кустов и деревьев...

Человек в форме капитана милиции неторопливо обошел машину и, подняв парабеллум, неторопливо прицелился и нажал на спусковой крючок. Выпущенная пуля попала бегущей женщине точно в затылок, – прошла через мозг и с осколками черепа вышла через лоб.

- В чем дело? – удивленно спросил Степан Никифорович, выглянув в приоткрытое окно. – Да ни в чем, просто тебе не повезло, – насмешливо ответил капитан милиции и, выхватив из кобуры парабеллум, трижды выстрелил в водителя «ЗИСа» прямо через дверь.

Мимо, не жалея шин на крутом повороте, в открытые ворота посольства буквально влетел автомобиль. На «хвосте» у него висела многочисленная погоня. Но въезд для них, резко подавшись вперед, перекрыл большой черный лимузин, на полированном до глянца капоте которого развевался красный флажок с серпом и молотом.

Китель Шмеля был в крови, поэтому Фауст схватил китель перебежчика, быстро охлопал его. Во внутреннем кармане оказалась красная книжечка с золотым тиснением «КГБ». Внутри фото. «Шашкин Иван Викторович Восьмое управление КГБ СССР», - прочитал Павел и внутри у него все похолодело.

Время вышло. Надо было принимать решение. А решение было только одно. Фауст перевернул предателя на живот, плотно прижал к голове мужчины диванную подушку, вдавил в нее ствол пистолета и дважды нажал на курок. Два глухих хлопка, и тело под ним резко дернулось.

Затем время как будто стало течь медленнее. Открывается дверь, сразу удар в кадык и отход в сторону. Мелькнул «Шмель». Один сотрудник как сидел в кресле, так с ним и покатился от мощного удара ногой. Другой был настороже и успел присесть за диван, расстегивая кобуру.

Павел не спеша убрал папку в сумку. Вдруг он почувствовал тревогу. В спокойной обстановке сквера что-то изменилось. Спекулянты затихли и стали быстро прятать вещи в сумки. Они явно намеревались экстренно сорваться с места. Но было уже поздно.

Валерий Рудольфович часто выходил, оставляя молодых наедине. Светлана сначала расположилась на стуле, но скоро уже сидела рядом с Павлом на кровати. Волнующая и желанная женщина сидела с ним бок о бок. Протяни руку - и она окажется на ее круглой шелковой коленке. Да и хозяйка вроде бы не против.

– Что за группа? – Духовые трубки фуки-я. – Духовые? Музыкальные инструменты? – Духовые трубки – это оружие, – говорит Коко, поднеся правую руку, сжатую в кулак, ко рту. – В трубку вставляют стрелу, похожую на иголку, и резко выдувают ее. Думаю, у них особые трубки, которые они изготовили самостоятельно. Это очень страшно! Игла втыкается за долю секунды. Например, в шею или в лицо...

– Один монах в храме как-то сказал мне: «В мире всегда есть и везение, и невезение». – Я думал, есть только невезение… – Везение трудно найти. А потерять его еще легче. Нужно всегда быть благодарным. Говорят, неудачи преследуют тех, кто не ценит помощь других людей.

– Инуи-сан говорил с кем-то о продаже секретной информации. Я услышала, как он успокаивал собеседника, что после завершения сделки все пароли будут удалены. – Пароли будут удалены, – повторяет Коко, указывая на голову Камино. – Судя по тому, как он это сказал, он всерьез намеревался стереть мне память. – Но стереть избранные воспоминания невозможно. – По крайней мере, пока я жива...

– А теперь я собираюсь поджечь ваш автомобиль. Хорошенько насладитесь жаром. Говорят, что вспыльчивые парни отлично горят! Распахнутые глаза парней испуганно бегают. На них наворачиваются слезы. Это очень забавляет Камакуру. Закрыв дверь, он подходит к крышке бензобака и, откинув ее, готовится поднести к отверстию зажигалку.

– Говорят, что Инуи – любитель вскрытий и расчлененки. Ты не слышала? – Расчлененки? Заметив реакцию Камино, Коко тут же жалеет о своей откровенности. Должно быть, та ничего об этом не слышала, и тему поднимать вовсе не стоило. – Он находит молодых людей, которых никто не хватится, выкрадывает их и усыпляет под общим наркозом. Ходят такие слухи…

Важна ли возможность забыть то, что вам не нравится? Если б Юке Камино задали этот вопрос, она не раздумывала бы ни секунды. Каково это – «забывать»? – Я помню все. Вообще все. Все, что я когда-либо слышала или видела. Мне хотелось бы, чтобы воспоминания со временем хоть немного меркли…

Какие бы опасности пред нами ни встали, мы встретим их вместе. Я буду ей верен с этого дня и впредь. Ее защитник и ее слуга, ее повелитель и ее любовь.

«Я люблю тебя, Фор. Я всегда буду тебя любить. Куда бы я ни отправилась, я заберу с собой свою любовь к тебе».

Мне хочется прижать ее к себе сильнее, не дать ей сбежать, но столь же сильно я опасаюсь ей навредить, сломать ее. Не стоило мне позволять себе доходить до такого. Не стоило позволять своему сердцу открыться этой ужасающей уязвимости.

Я молюсь, чтобы богиня Единства указала мне какой-то путь вперед. Какую-то тропу, по которой я мог бы пойти, чтобы вернуться обратно к Фэрейн. Но боюсь, что такой тропы не существует. Мы обречены вечно удаляться друг от друга.

Ее душа была столь ярка, что притягивала меня так, как волка влечет фонарь, в котором горит лунный огонь. Я был не настолько глуп, чтобы принять интерес к ней сразу за любовь. Однако было в ней что-то… что-то, что заставило меня думать… гадать… надеяться…

Я приношу торжественную клятву: быть достойным этого выбора. Быть достойным ее любви. Быть достойным ее. Моего ангела. Моей королевы.

В пять утра дежурный двадцать четвертого отдела принял сообщение: на окраине Коминтерновского района в мусорном контейнере найден труп мужчины. Его приметы совпадают с приметами человека, которого ищет двадцать четвертый отдел.

Как выглядело тело женщины на земле? Двигалась ли она, или лежала без движения? Было ли что-то в руках мужчины, склонившегося над ней? Видел ли он, Бибиков, выражение лица мужчины, когда тот понял, что в переулке не один? Увы, большинство вопросов так и остались без ответов.

У Татьяны была поистине трагическая судьба: в порыве гнева отец зарубил топором ее мать, прямо на глазах двенадцатилетней девочки. Из родственников в живых оставалась лишь престарелая прабабка по материнской линии восьмидесяти шести лет, которая в силу возраста на роль опекуна не подходила.

– Стой, паршивец, тебе не уйти! – снова крикнул Бибиков и бросился наперерез. Еще один рывок и беглец будет в его руках! И тут его форменный ботинок скользнул по ледяной корке, Леонид потерял равновесие и полетел вниз. Удар пришелся на затылочную часть, в глазах потемнело, и он потерял сознание.

Мужчина оглянулся, подскочил и бросился бежать. Только тогда Леонид сообразил, что он и есть нападавший. – Стой, ни с места! – закричал участковый, испытывая запоздалую досаду. – Стой, стрелять буду!

Не успел он пройти и двадцати шагов, как крик повторился. На этот раз не такой пронзительный, но ясно различимый. Сомнения Бибикова испарились: кричала женщина и ей явно нужна была помощь.

От грохота заложило уши. Зимин оторопел. Завизжала, схватившись за голову, Инга Ленц. Что-то прохрипела Дина, дернулась, куда-то понеслась. Андрей не уследил – повалился на кушетку, когда по ноге попало перевернувшимся стулом. Творился какой-то ад.

За спиной раздался страшный грохот, заскрежетало железо. Зимин обернулся и видел, как у дальнобойщика заносит хвост. Водитель отчаянно тормозил, перекрывая проезжую часть. А переломанный серый фургон буквально взмывает в небо, переворачивается и катится по полю…

Зимин бил в челюсть, не останавливаясь. противник почти не сопротивлялся, отпрянул, задрожали ноги, из губы потекла кровь. Завершающий удар едва не выбил дух. Противник упал в мусор, застонал, захлопал водянистыми глазами.

Неожиданно сзади что-то хрустнуло под подошвой. Он только начал оборачиваться, засек боковым зрением, как из ниши выскользнул некто. Удар обрушился на голову, и все поплыло. Подобные штуки в ходу у уголовного элемента – тканевый мешочек набивают песком, глушит надежно, следов на голове не оставляет. «Глушарь» - по фене…

Сара Морган прекрасно владела русским и при необходимости могла сойти за коренную москвичку. Беседа продолжалась минут десять, все это время Зимин сидел как на иголках, нервно курил, вздрагивал, когда кто-то проходил мимо. Госпожа Морган могла быть не одна.

Старик давно превратился в сморщенную мумию, почти не шевелился, запотели стекла очков. На губах Дины Борисовны заплясала презрительная усмешка. Давалось ей это непросто, к роли героической партизанки на допросе женщина явно не готовилась.

По заявлению Головко его сожительницу чуть было не арестовали – он прибежал в райотдел с такими ожогами на лице, шее и руках, что из милиции его сразу увезли в реанимацию и долго лечили. Перед тем, как потерять сознание, Головко сделал устное заявление – его облила кипятком из чайника гражданка Варшавец, за то, что он разбил ее телевизор.

Он ежедневно бил мать – кулаками, если падала, то ногами; мог ударить стулом, швырнуть в нее тарелкой. Однажды взял нож и стал пилить ее большой палец; мать завопила, и тогда он ударил ее чуть ниже ключицы, схватил за волосы и выволок в зал, где стал бить ногами по ребрам.

Олежа удерживал выгибающееся от боли тело председательской дочери, закрывая ей рот, а дети и мать вытирали кровь и бегали к колодцу полоскать полотенца, а потом стирали вещи. К утру все было кончено, сарай отмыт, а мертвая девочка председателя лежала иссиня-бледная, со страшной гримасой на лице.

Ясно, обобрали покойного безбожно: ни телефона, ни бумажника, ни цепочки на шее – а была цепочка, умница-собака Барсик – вот же идиотское имя! – покопавшись, сдышала снег возле уха трупа, и изумленным взорам предстал тоненький золотой крестик. Слетел, видно – не в кармане же покойный его носил.

Травматолог был человеком сугубо гражданским, и переломы вправлял с ангельским терпением, но криминала на дух не переносил. Более того, его практически тошнило от вида трупов: мертвецы с их ледяной кожей навевали мысли о бренности всего сущего намного явственней, чем плакаты в морге с проекцией Osseus.

Мужчина лежал неподвижно, скрючившись в три погибели, поджав колени; лицо его было сине-белым, и Легостаев понял, что перед ним покойник, причем покойник несвежий, вечерний – уж этому их в мединституте учили.

Что ж, придется признать, что дебютная идея оказалась неудачной, и вся партия пошла наперекосяк. Судьба сделала своей последний ход ферзем, и не остается ничего иного, как признать поражение и сдаться. Он будет терпеть эту невыносимую боль столько, сколько отведено. Примет свое наказание. Осталось уже недолго, он знает.

Читал бы побольше книг – поверил бы. Когда мало знаешь, жизнь кажется простой и устроенной по четким понятным правилам. Чем больше читаешь, тем лучше понимаешь, что ничего простого и легкого в жизни нет. Все трудно, все больно, все сложно, и решения приходится принимать далеко не самые приятные.

Глаза Карины были прикованы к одной из плит. - Ты знал? – негромко спросила она. Петр пожал плечами. - Конечно. - Ты об этом не говорил, - в голосе девушки звучал упрек. - Да как-то ни к чему было. Ну, умер человек, что тут обсуждать?