— Ты прямо сейчас должна признаться в том, что мы не просто друзья. Просто смирись и прими это. Прими и скажи «да». Мы совсем не друзья. Между нами что-то намного большее, чем чертова дружба.

…где-то там наверху решили, что она будет моей, и я безоговорочно согласен с этим.

Мне нравится Тим. Мое сердце, разум - с ним. Но сейчас я чувствую себя так, словно какой-то кусочек меня просто украли у него. Егор украл. Завладел моим вниманием, временем и даже пару раз моими губами. И я понимаю, что это начало чего-то... Того, к чему я совершенно не готова.

Мне чертовски жаль этого парня. Он кажется таким одиноким, несмотря на то, что всегда окружен целой толпой друзей.

Они с трудом добрались до отверстия в стволе. Кодзи приложил к дуплу ухо. Рёитиро наблюдал за ним. Выражение лица Кодзи внезапно изменилось. Рёитиро был готов поклясться, что даже в кромешной тьме разглядел, как тот побледнел от ужаса. – Послушай… – дрожащим голосом наконец позвал Кодзи. От страха и неожиданности его рот приоткрылся. Испуганный Рёитиро приблизил к дереву правое ухо, как вдруг…

– Ну, местные все об этом знают… – тихо сказал владелец магазина игрушек у Темного холма Кураями и сухо засмеялся странным дребезжащим смехом. – Нам с самого детства твердили, что земля за каменной стеной на холме – страшное место. Особенно этот лавр, это проклятое дерево! Я много раз в детстве слышал, что лучше обходить его стороной.

– А-а-а! – раздался вдруг громкий крик, и мальчики наконец поняли, что бритоголовая фигурка принадлежала девочке. Ее тельце дергалось в темноте, обе руки были высоко подняты. Что-то произошло, и теперь нижняя часть ее тела была как будто вдавлена в ствол. – Помоги-и-и! – кричала девочка, пока ее тело медленно погружалось в дерево.

– Хочу осмотреть камфорный лавр. С этим деревом что-то не так. – Да, точно. Это дерево жуть какое страшное! – Страшное дерево? – Да, Юдзуру как-то говорил, что в нем живут злые духи, убивающие людей. – Убивающие людей? Это как? – Митараи остановился и закусил губу. – Ой, не знаю! Юдзуру говорил, у него и спрашивай. Но все местные об этом знают!

Мужчина в одиночестве рисует на стене при тусклом свете масляной лампы. Необычная картина. В центре композиции – большое дерево; его толстый ствол похож на человеческое тело – он подобен длинному вытянутому туловищу. Посередине ствол расколот надвое, из разлома вывалились человеческие скелеты. Все кости на месте – один, два, три – всего четыре скелета…

Еще раз взглянув на крышу, мужчина обнаружил, что таинственный человек в зеленом так и остался сидеть на крыше в прежней позе, словно с уходом бури время для него остановилось. Однако теперь можно было разглядеть бледный цвет его лица и лишенный выразительности взгляд.

Ничего передавать я не собирался. В этом конверте признание, что мой дед убил человека. Мой дед, которого я любил больше всех! Я, может, и сам бы убил того человека, если бы он поступил с моим сыном так же.

Я встал и решил направиться домой, как вдруг услышал осторожные шаги. Они приближались ко мне и на шаги Адама не были похожи. Я стал вглядываться во тьму, пока не узнал знакомый силуэт. Это был тот, кто шел за нами сквозь мрак и вторил нашим шагам.

Я передал ключ инспектору, и нам с Адамом разрешили подняться, но в комнату входить запретили. На верхней площадке лестницы, когда инспектор отворил дверь, в горле моём дыханье застряло. Гарпуна в шее Кампиона не было!

Натан Тернер разогнулся, почесал затылок. С досадой произнес: — Он мертв часа два, не меньше. Дед прикрыл рот рукой, взгляд завис на страшной стреле, что прошла сквозь его друга.

В круглой маячной комнате, прислонившись спиной к центральному столбу, сидел на полу Рэй Кампион. В его шее сбоку, где проходит сонная артерия, торчал хвост зубчатого гарпуна.

Как бы мы ни хотели, но следы от уколов на левой руке Джозефа было ни за что не скрыть, и теперь об этом узнают все — о том, как Джозеф погубил сам себя.

Кочински попытался сбросить с себя священника. Они вцепились друг в друга намертво, будто в тот самый гордиев узел, который каждый из них двоих хотел разрубить по-своему. Я рванулся к ним и почти ухватил проректора за руку, но не успел. Они полетели вниз, сцепившись, как два борца. Их тела раскидало в стороны при встрече с землёй.

Терпение у Питера лопнуло, от его молниеносного джеба говнюк Тео полетел навзничь на разостланный ковёр. Я никогда ещё не видел, чтобы столько гнева выплёскивалось из Питера. Мы кинулись разнимать. Все, кто находился в зрительном зале, поспешили к сцене, как муравьи на каплю сиропа.

Во входную дверь влетел монстр. Огромное чудище. «Меня, — говорит, — зовут Фредди». Потом оно бросилось на Шивон, повалило на тахту… Она кричала… В общем, дикий ужас! Когда чудище слезло с сестры, то засмеялось. При свете ночника Шивон разглядела огромного кальмара…

Грохнул выстрел. Раздался чей-то вскрик. Мимо открытого окна с шумом пронеслась стайка вспугнутых жаворонков. Дарт и Треверс сражались с Диксоном. На шум из коридора прибежал Секвойя. Ружьё выпало из рук Диксона, лесника скрутили и держали втроём.

Двери резко распахнулись и ударились о стены. Перед нами стоял Диксон, лесник, в руке он держал ружьё. Вид его был дик и страшен. Грудь тяжело вздымалась, глаза мерцали злобным огнём, рубашка взмокла, и редкие волосы прилипли ко лбу.

Даже нам, крутым ребятам, устраивающим оргии на Волчьем кладбище, бывает порой жутковато в этом лесу. Того и гляди из-за деревьев выйдет в одеждах из тумана одна из погибших душ, чтоб потребовать ответа за загубленную жизнь.

Ради этих людей, пришедших в Рим с Востока, он не мог пренебречь пасхальной литургией, которую ждали христиане всего мира. Нельзя ради одного агнца оставлять целое стадо.

В представлении Самурая, «господином» мог называться только князь, однако Его Светлость не был таким жалким и бессильным. Христианство воспринималось Самураем как странное иноверие. Странное уже хотя бы потому, что требовало поклонения такому худому, жалкому человеку.

— Но взгляните на их политическое устройство. Никогда не скажешь, что эта страна языческая, невежественная, — возразил я. — Этим-то она и опасна, — заявил помощник капитана. — Когда-нибудь она попытается завладеть всем Великим океаном. Если мы хотим обратить Японию в христианство, проще покорить ее не словами, а оружием. — Оружием? — невольно вскрикнул я. — Вы недооцениваете эту страну. Это не Нов

— Видите ли, — ответил я с насмешкой, — в Новой Испании доверяют только христианам. Считается, что в торговых делах можно верить лишь истинно верующим. Ответом мне стало изображение улыбки на лицах. Японцы часто так делают, когда что-то приводит их в замешательство.

Он понимал, что японцы сохранят жизнь любому, кто может быть им полезен. И не важно, нравится им человек или они его ненавидят. Он знает языки, и его знания все еще необходимы правителям этой страны, ослепленным жаждой наживы, которую приносит им торговля. Именно по этой причине найфу и сёгун, ненавидя христиан, разрешали жить в этом городе проповедникам.

— И вас не смущает, что японские купцы готовы обратиться в вашу веру только ради торговли? — спросил Мацуки с вызовом. — Не смущает, — покачал я головой. — На гору ведет не одна тропинка. Есть дороги с востока и запада, севера и юга. По какой ни пойдешь — все ведут к вершине. То же самое можно сказать о дорогах к Господу.

Твоя безопасность — главное для меня. Ты можешь не одобрять моих методов, но знай: все, что я делаю, я делаю для твоей защиты.

— Я поднаторела в искусстве таить обиды. — Ты также поднаторела в искусстве прощать мужчин, которые не заслуживают твоего прощения.

— Я твой монстр. Тот, который будет противостоять всем остальным, чтобы защитить тебя.

Ты управляешь многим, Лоркан Рибио, но ты определенно не способен управлять ритмом моего сердца.

Моя душа желает свободы, и никто, кроме короля воронов, не способен мне ее предоставить.

Тюрьма в небе все еще тюрьма. И никакие звезды не придадут ей лоска.

– Приведи мою дочь сюда, и я скажу ей это лично. Ярдли долго молча смотрела на него, недоумевая, как она могла любить вот такое? – Эдди, уясни вот что: я скорее умру, чем позволю ей встретиться с тобой. – Возможно, ты все равно умрешь, – усмехнулся он.

Какое-то мгновение Ярдли молча смотрела на дочь. – Да, мы его обязательно найдем. – Если он действительно подражает Эдди, для него высшей наградой, возможно, будет расправиться с нами, – спокойным тоном произнесла Тэра, уставившись себе под ноги. – Убить семью Эдди Кэла.

– Тут существует один-единственный путь. Эдди Кэла должны казнить. Он предпочтет умереть, но не выдать информацию задаром, поэтому вы можете отмахнуться от него, посчитав, что он говорит неправду, или… – Или? – Или дать ему то, что он хочет. – А что он хочет? – Вас.

Ярдли остановилась перед дверью в спальню. Двустворчатая дверь с бронзовой фурнитурой. Она мысленно представила себе, как Айзек утром распахнул обе створки… и увидел то, что увидел. Взявшись за обе ручки, она толкнула двери, как это сделал бы ребенок. Казалось, комната встретила ее безмолвным криком.

Ее бывшая начальница, вышедшая в пятьдесят лет на пенсию и открывшая ресторан, как-то посоветовала ей: «Покажешь свои чувства – и ты просто эмоциональная женщина, которой нельзя доверять. Будешь держать их в себе – и ты холодная сука, которой нельзя доверять. Выбирай, что тебе больше нравится».

Эдди Кэл. По профессии он был художником и скульптором. Из тех, кто всегда ходит в джинсах и футболке, заляпанных разными красками. Ярдли очень любила это в нем – полное безразличие к мнению окружающих. Она находила это неотразимым. Лишь потом, когда всплыли совершенные им убийства, Джессика поняла, что у него это получалось бессознательно.

— И про всех хватает, и Господь подает!.. Даже смотреть приятно: идут и идут все с хлебцем; одни обертывают ломти в чистую холстинку, другие тут же, на камушках, вкушают Мы складываем благо- словение в особую корзинку с крышечкой, Горкин ку- пил нарочно: в пути будем вкушать кусочками, а по- ловинку домой снесем — гостинчик от Преподобного добрым людям. Опускаем посильную лепту в кружку, на которо

На большом подносе — на нем я могу улечься — темнеют куличи, белеют пасхи. Розы на куличах и красные яйца кажутся черными. Входят на носках двое, высокие молодцы в поддевках, и бережно вы- носят обвязанный скатертью поднос. Им говорят тре- вожно: «Ради Бога, не опрокиньте как!» Они отвечают успокоительно: «Упаси Бог, поберегемся». Понесли святить в церковь.

— Жениться не намерены? — Нет. — Отчего? — У меня слабый характер. — Это видно! Это сразу видно! Но что же вы за- стенчивы, — вы боитесь женщин… да? — Некоторых боюсь. — И хорошо делаете! Женщины суетны и… есть очень злые, но ведь не все женщины злы и не все об- манывают. — Я сам боюсь быть обманщиком.

Народ сбирался на улице. Длинная плетеница парней и девушек, впереди которых шла Дарья, выходила за околицу «выкликать весну». Звонкая песня огласила окрестность: — Весна, весна, красная! Приди, весна, с радостью! Весна красна, на чем приехала? На сошечке, на бороночке!.. И никогда еще ни одна песня не отзывалась так ра- достно в кроткой душе Андрея!

Все выне- сет человек века: вынесет названье плута, подлеца; ка- кое хочешь дай ему названье, он снесет его — и только не снесет названье дурака. Над всем он позволит по- смеяться — и только не позволит посмеяться над умом своим. Ум его для него — святыня. Из-за малейшей насмешки над умом своим он готов сию же минуту по- ставить своего брата на благородное расстоянье и по- садить, не дрогнувши, ем

Вот какого рода объятье всему человечеству дает человек нынешнего века, и часто именно тот самый, который думает о себе, что он истинный человеколю- бец и совершенный христианин! Христианин! Выгна- ли на улицу Христа, в лазареты и больницы, наместо того, чтобы призвать Его к себе в домы, под родную крышу свою, и думают, что они христиане!

Жизнь теперь для меня стала выматывающей игрой в правду или ложь. Я же хотел лишь покоя. Просыпаться без хаоса в сердце и разуме, твердящих, что что-то не так.

Лучшая ложь начинается с правды.

Отыскав его вновь, моя душа стала целой, но трещины остались. Потеряй его еще раз, — и это станет последним ударом. Я не восстановлюсь.

Я не обещаю, что больше никогда не случится что-то плохое, но я могу пообещать: что бы ни случилось, я всегда буду бороться и когтями пробивать дорогу обратно к тебе. Даже в Ином мире.