Агент «Клест» был невыразителен, но имел запоминающийся взгляд. Средний рост, средний вес, обычное лицо, звание – штурмбанфюрер, но форму предпочитал не носить, будучи кабинетным работником.

Обстрел прекратился. Из леса на обратной стороне дороги доносились крики. Гитлеровские офицеры подгоняли свое войско.

Взрыв прогремел в тридцати метрах от приписанного к отделу «Виллиса». Старший лейтенант Зацепин вывернул баранку, проделал что-то неуловимое с рычагом. Американская машина взревела, съехала в кювет и заглохла.

Подкравшись сзади, Барон зажал ему рот и одновременно вонзил нож в грудь. Раз, другой, третий. Ибрагим мычал и дергался лишь несколько секунд, затем рывки стали ослабевать, а утробный голос наполнился клокотанием и хрипом.

Перехватив нож за лезвие, главарь прицелился и с силой метнул его в жертву. Сверкнув сталью, нож вонзился в левый бок Петрухи. Парень приглушенно вскрикнул, разжал пальцы и сорвался вниз.

Оба тела Барон пристроил в ближайшим к входу закутке, после чего вернулся в подъезд, отряхнул одежду. Покуда поднимался на третий этаж, затирал пылью следы крови на ступенях.

Когда в «Лейке» закончилась пленка, Аристархов вздохнул и с сожалением посмотрел на обнаженную красавицу, будто специально позировавшую для фотосъемки. «Жаль, но художественную составляющую этих снимков никто не оценит».

Пока Лева притормаживал, Барон вынул из нагрудного кармана бумаги, а левой ладонью поудобнее ухватил рукоятку ТТ убитого лейтенанта. При этом пересел так, чтоб патрульные не заметили на гимнастерке пятен крови.

Николаенко уже понял, что в руке нападавшего поблескивало лезвие ножа. Правая ладонь, скользнувшая было к кобуре, безвольно повисла. Голова упала набок. Сознание угасало.

Чулан. Дверь. Рука, тянущаяся к ручке двери. Он решил, что это его рука, хотя не мог управлять ею. Он был лишь пассажиром. Наблюдателем. Посторонним, и только. Ручка повернулась. Дверь открылась. Где-то за его спиной плакали и кричали три мертвых мальчика. А из чулана появились кошмары. Из чулана появилась скорбь. Из чулана посыпались кости.

Он хотел плакать, кричать, хотел, чтобы его услышали. Хотел, чтобы весь мир узнал, где он. Но тогда вернулся бы тот человек. Он не любил, когда тот человек возвращался. Ненавидел это. Ненавидел то, как тот человек смотрел на него, ненавидел то, как звучал голос того человека в темноте – словно задыхающийся шепот…

Логан прислушивался, пока шаги Кейтлин не затихли в дальнем конце коридора. Потом расстегнул манжет рубашки и принялся закатывать рукав. – Послушай, Джек, зачем же вести себя, как уличный бандит? – сказал ему Хендерсон. Логан ничего не ответил. Он закатал один рукав и принялся за второй.

– Вы сказали, что он вел себя не так, как обычно, но не было ли чего-нибудь еще? Ничего из того, о чем он говорил, не показалось вам странным? – Нет, он только волновался, что собака заблудится. Только из-за того, что он так сильно встревожился, я… – Дункан нахмурился, потом несколько раз моргнул, словно застигнутый врасплох какой-то мыслью. – Погодите. Эд. Он спрашивал про Эда.

Это фото было меньше остальных – и единственным из всех не было цветным. Оно легло поверх предыдущих снимков, шлепнувшись ровно посередине. Дилан Мьюр привязан к стулу, слезы проложили дорожки по его грязным щекам. Логан, даже не глядя, видел выражение лица мальчика. Каждую черту. Каждую складку. Каждый миг страдания, запечатленный на этом лице. Он запомнил всё это.

– П-похоже, с-славный мальчик. – Слова по-прежнему сходили с его языка медленно, с трудом. Логан мысленно досчитал до пяти, прежде чем продолжить: – Да, он был славным мальчиком, Оуэн. Хорошим, добрым. Его все любили. Друзья. Сестра, родители. Замечательный малыш. А потом он умер.

– Ты ведь знаешь, скрытое от глаз лишь распаляет страсть.

– Однако мораль сказки такова: неважно, насколько страшно чудовище, жертвенная любовь непременно превратит его в прекрасного принца. – Блэкстоун в принца не превратится, сколь бы терпеливой и любящей ты ни была. Сказки отражают наши мечты, а не реальность.

В худших кошмарах она выходила замуж, потом неожиданно встречала свою вторую половинку, переглядывалась с ним через комнату и понимала, чего именно лишилась, связав жизнь не с тем человеком. Трагедия!

Я считаю, что каждый заслуживает любви, за которую готов умереть.

Я не могла ошибиться! Мы дружили с Мандей целую вечность. Я знала ее лучше, чем себя: ее любимым цветом был розовый, она обожала крабовые ножки и кукурузу в початках, ненавидела опаздывать, и у нее была аллергия на арахис. Зная все это, я не могла игнорировать голос, звучащий у меня в голове. Что-то было не так.

Домчавшись до медиатеки, я остановилась, отчаянно пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли. Мандей взяла эту книгу за неделю до моего отъезда в Джорджию. Она брала ее много раз. Я запомнила обложку, странное название, уголки страниц, которые Мандей загибала, читая книгу в нашей палатке. Почему она все еще у нее?

Глядя на эту стену радостных, улыбающихся лиц, я не могла не прийти к вопиющему выводу: на этой доске были только фотографии девушек. И все они были похожи на Мандей. – Здесь есть ваша подруга? Я затаила дыхание и снова окинула доску пристальным взглядом. – Нет. Но она не пропала без вести, как эти девушки. Или… я не знаю…

Мои нервы искрили. Страх Мандей перед ее матерью казался чем-то ненормальным. Страх, который я испытывала за Мандей, тоже был ненормальным. Ничто в этот момент не казалось нормальным.

У меня в руках как будто была бомба с часовым механизмом – казалось, весь мир взорвется, когда я открою этот дневник, извлеку на свет свидетельства той жизни, которую она не хотела мне показывать, выпущу из-под замка ее прошлое…

Я задержала дыхание, пока в груди не начало колоть. Это слово пугало меня. Действительно ли она пропала? Да, Мандей исчезла из моей жизни – но могла ли она пропасть по-настоящему? Она не могла этого сделать, она должна быть дома. Верно?

Иногда отсутствие стиля меня несколько беспокоило. Кто, в конце концов, не хочет избавиться от кого-то оригинально? Но было бы верхом тщеславия сосредотачивать все мои хрупкие планы вокруг визуальных эффектов. Именно это может погубить — спросите большинство убийц, которые угодили за решетку из-за возвращения на место преступления — полюбоваться работой и привлечь внимание.

Начало гонки было восхитительным — скоро еще одно имя можно будет вычеркнуть из списка, и их останется немного. А финишировав, я начинала искать хоть какую-то информацию о том, как семья это восприняла. Эта эйфория могла захлестнуть меня на несколько дней. Конечно, вперемешку с легким страхом, что план не сработает и мне придется начинать все сначала. Но именно это и делало его таким пьянящим.

Всю поездку домой на такси я обдумывала любопытные идейки. Каким великодушным человеком был мой дядя — всего за двадцать минут он угостил меня выпивкой и подсказал, как его убить. И кто говорит, что богачи не помогают нуждающимся?

Натянув капюшон на голову, выскальзываю из центра и иду к главной дороге, где меня ждет такси. Там я на секунду торможу — кажется, будто за мной кто-то идет.

Бывало, в некоторых ситуациях я задумывалась, не посылает ли мне Бог знаки, чтобы я сошла с этого пути и начала нормальную жизнь. Но каждый раз я вспоминала, что не верю в Бога. А даже если он есть… то сам обрек меня на такое существование.

Несмотря на тревожность из-за скудной подготовки, меня охватывает азарт. Поправляя парик и накладывая макияж, я чувствую себя так, словно готовлюсь к незабываемому свиданию, а не к убийству своих бабушки и дедушки.

Рик понял, что попал в ловушку и начал ужом извиваться под незнакомцем. Но тот знал свое дело. Пара уверенных движений, и руки пленника оказались связаны прочным морским узлом. Еще минута, и Рик был стреножен.

Бойцы рассредоточились по ангару. Еремин оказался везунчиком: не прошло и двух минут, как он объявил, что поиски закончены. В доказательство он предъявил последнюю, четвертую бомбу.

Богданов сорвался с места, бросился к КрАЗу. По инерции машину несло еще какое-то время, мешки с землей рассыпались по шоссе, но, в конце концов, движение прекратилось, и КрАЗ встал точно поперек дороги, перегородив обе полосы от края до края.

Капитан корабля с симптомами неопределенного недуга попал в Гаванский госпиталь, где его «лечили» уже больше недели, каждый раз откладывая выписку, ссылаясь на плохие результаты анализов.

Он придвинул к себе пепельницу, достал спички и поджег шифровки. Пламя неохотно лизало плотную бумагу. Когда шифровки догорели, Богданов выбросил их в раковину и слил воду.

Привычка жить в своем мирке и не лезть к соседям осталась здесь с тех времен, когда районом заправляли гангстеры, на улицах процветала торговля телом, а в домах посолиднее устраивали казино.

Немецкий врач наклонился к ней и начал переводить, Розали приподнялась на локтях, стыдливо прикрыла грудь одеялом. А потом вдруг мрачно спросила: «Так это не сон?» Потом заметила, как растерянно смотрит на нее врач. И зарыдала. «Хочу домой, к маме, — сквозь слезы бормотала она. — Хочу обратно домой, в Бублинхаузен». Четыре дня спустя она оказалась в сумасшедшем доме в Нордси.

Деревня горела. Золотисто-коричневые домики, точно игрушки, подожженные рукой непослушного ребенка, таяли и превращались в пепел. Розали бежала по усаженным цветами улочкам, которые знала с детства, продиралась сквозь дымящийся кустарник. Это сон, подумала она. Как могли все дома, знакомые с детства, так быстро исчезнуть?

— Мы считаем, что братья Фрейслинги являются восточногерманскими агентами, это помимо всего прочего. Бессовестные и алчные, жуликоватые дельцы. А потом вдруг там появляетесь вы и заводите с ними дружбу. Ну и мы, естественно, стали вас проверять. Позвонили в Вашингтон, выяснили насчет ваших виз и прочее. А потом я стал изучать ваше личное дело. И тут всплыло кое-что еще.

На оживленной центральной площади города находился Мюнхенский дворец правосудия, и в одном из залов судебных заседаний начался самый страшный допрос Майкла Рогана. Он длился несколько дней, показавшихся ему вечностью, сколько именно — Майкл не мог сказать. Годы спустя его изумительная память услужливо подбрасывала отдельные эпизоды. Он помнил все. И заново переживал все мученья.

— На этом листке закодированное сообщение. Старое, на данный момент ценности и интереса не представляет. Но мне хотелось бы знать, сможешь ты расшифровать его или нет. И не удивляйся, если сочтешь задание сложным, ведь опыта у тебя пока что нет. — И он протянул листок Рогану.

— Я заглянула в твои особые конверты, посмотрела все семь. Вот и захотелось узнать о тебе больше. В ночь, когда мы познакомились, ты убил Карла Пфана, и конверт, где лежит его фотография, помечен цифрой «два». А на конверте, где снимок Альберта Мольтке, стоит номер один, так что я пошла в библиотеку и просмотрела венские газеты. Мольтке был убит месяц тому назад.

Когда грохнул выстрел, спугнув с веток стаю птиц, Буторин вздрогнул. Мгновенно сознание определило направление выстрела и точку, откуда он был произведен. Справа, метрах в пятидесяти.

Если полоса поплывет будущим летом, то толку от запасного аэродрома в Хандыге не будет никакого. А значит не сядут самолеты, значит, могут погибнуть люди и дорогостоящие машины.

Весь день охотники пытались выломать куски обшивки, чтобы освободить тело погибшего летчика. Хорошо, что погода стояла подходящая: сухая и еще не морозная. Тело начало портиться, появился запах.

Пограничник Волков сидел, прислонившись спиной к стволу дерева и сжимал рукой рану на плече. Парень был бледен, но держался хорошо.

Пулемет замолчал в тот самый момент, когда на мушке было трое нарушителей. Старшина выругался, перекатился в сторону и сжал цевье карабина.

Два выстрела раздались сверху. Это из своего карабина стрелял Волков. И ведь попал на второй раз! Пули ударили в камни возле головы старшины, срезали ветки, подняли столбики пыли, зарываясь в рыхлую землю.

Внезапно погас свет, и он вздрогнул. Звякнула чайная ложка, лежащая на блюдце, которое он задел. Оглянулся. В плотных сумерках он видел лишь очертания девушки, ее чудесные, волнистые волосы и поблескивающие глаза.