Александр послушно отпустил спинку, повернулся вправо, шаг¬нул и… не ощутив под ногой опоры, полетел из автобуса на землю. Падение было неудачным ‒ он едва не сломал ключицу и больно тюкнулся лбом. Благо Опель стоял не асфальте, а на заросшей травой земле. Под дружный гогот бандитов, он поднялся, потер здоровой рукой ушибленный лоб.

Начиналась перестрелка. И тут и там тявкали одиночные вы¬стрелы, коротко били автоматы. Те, кто сразу исполнил команду Ивана, осваивались на позиции, отвечали огнем. Кто не услышал или запоздал с исполнением ‒ стонали и катались по траве, получив ранения.

Первый охранник был убит двумя ударами ножа (в сердце и в шею) внутри сторожки; там же его и обнаружили утром на залитом кровью полу. Два других сторожа приняли смерть на территории во время обхода.

К утру план операции по внедрению в банду агента угрозыска был практически сверстан. Оставалось подобрать подходящую канди¬датуру младшего офицера, старшины или сержанта, вместо которого Васильков заявился бы в Москву.

После окончания войны блатные сообщества не спешили сдавать позиции. Криминальная обстановка осложнялась тем, что на руках у населения находилось огромное ко¬личество неучтенных «стволов», а Москва, как самый большой город страны, привлекала преступников-гастролеров из других регионов.

В разгар обеденной трапезы в кабинет заглянул оперативник из дежурной группы. ‒ Товарищи, у меня для вас плохая новость, но другой на сегодня нет, ‒ сказал он, потупив взор. ‒ Паренька вашего только что обнару¬жили. Мертвый сидит… в машине.

«При этом ты не то чтобы часто ее упоминал», — не удерживаюсь от колкости, и он, разумеется, ее слышит. «Было легче не думать о ней».

Комната уже сейчас слишком сильно пахнет им. Когда он уйдет, мне придется проветрить, иначе про- сто сойду с ума.

Исида звонко смеется: — Как славно, что ты не растеряла чувство юмора. Мы лишь пытаемся поступить правильно, девочка. Ты представляешь опасность для всех нас. И сама это понимаешь.

Настоящим выбором это не назовешь. Кроме того, Малакай обещал, что в самые темные часы они с ро- дителями будут за мной приглядывать. Правда ли он это делает?

Знай я, что ожидает меня в геенне, действительно купил бы себе где-нибудь загородный дом и посадил подсолнухи.

Мужчина тяжело поднялся, мрачно хмыкнул и уставился на Ольхина. В его взгляде не было никакого испуга, а только дерзость и, показалось Ольхину, издевка. «Серьезный, должно быть, гусь, – подумалось Ольхину. – Ишь, как смотрит...»

Капитан что-то сказал сержанту, сержант вскинул автомат и пустил по крыше дома короткую очередь. Пули звонко и страшно защелкали по красной черепичной крыше.

Ольхин подал Гиви знак. Тот сделал ответный знак, отпрянул от стены, изо всех сил ударил в дверь ногой, и тут же вновь приник стене. Из-за двери тотчас же раздались два выстрела.

Ольхин упал на землю и засуетился, судорожно пытаясь вынуть из кобуры пистолет. За дверью раздались еще два выстрела, и две пули, пронзив тонкую деревянную дверь, с визгом ударились в стену.

Четверо из них были следователями, которым нужно было установить истину, а другие четверо, как ни крути, подозреваемыми: очень могло быть, что кто-то из них фашистский шпион и предатель.

В том, что группу «Салгир» кто-то предал, у Ольхина после беседы с Ласточкой не оставалось никаких сомнений. Уж слишком явственным был след, оставленный предателем.

За раскуроченными грузовиками объявились вооруженные люди. Те самые, «раненые». Вся компания вырядилась в советские фуфайки. И как отличать от своих?

О колонне знали. Часть группы изображала раненых, другие засели в леске, а минометы схоронили заранее, или захватили советскую батарею, о чем в сводках пока не значилось…

Замыкающий грузовик горел. Кузов разнесло, из кабины вырывалось пламя. Под колесами лежали несколько тел. Бойцам НКВД особенно не повезло – не в том месте и не в то время оказались.

В голове взрывались фугасы. Заложило уши, и было странно наблюдать, как бежит, увязая в снегу, беззвучно разевает рот водитель полуторки. Пули рвали фуфайку, он извивался, снова беззвучно кричал.

Шубин перекатился через разболтанный борт, плюхнулся в грязь, перемешанную со снегом. Заныли отбитые ребра. Кто-то прыгал рядом с ним, кто-то не успел. Кричал народ в соседних машинах, хлопали выстрелы, трещали очереди.

Шквал огня ударил по бортам грузовых машин. Цель маскарада была ясна: внезапным огнем отсечь охрану, а потом расправиться с бензовозами. Но об этом не время думать…

Свобода личности — основополагающая гуманистическая идея Ренессанса.

Название «импрессионизм» изначально было насмешкой. Оно появилось благодаря критику Луи Леруа — тот, увидев название картины Клода Моне «Впечатление. Восход солнца», назвал Моне и остальных художников «впечатлистами» или «впечатленцами» («impression» по-французски и есть «впечатление»).

Уже в эпоху архаики было видно, что древние греки, в отличие от древних египтян, сконцентрировались на образе человека. Именно он считался высшим существом, так как наделён разумом.

Родители — наши главные учителя. А учителей принято благодарить, любовью, признанием, вниманием и заботой. Мы живем в материальном мире, а значит, и энергия благодарности проявляется в этом мире в виде материи.

Установки «опустить руки», «сдаться» формируют то, что называется ленью и прокрастинацией. Они провоцируют внутреннюю слабость, невозможность что-то изменить в своей жизни, страх перед принятием решений, и как следствие — зависть и озлобленность к чужим успехам.

Человек, у которого есть денежное мышление, никогда не будет обесценивать критикой других. Вспомните, что Бог внутри каждой из нас, а Создатель — в первую очередь — это любовь. Соответственно каждый из нас есть частичка Любви.

Если деньги — это энергия, причем исходящая исключительно от вас, значит, в вашей жизни есть нечто, что блокирует ее проявление.

Дело в том, что большинство из нас наделяет деньги функцией безопасности. Кажется, что если у нас будет достаточно денег, то мы будем чувствовать себя в безопасности, но на самом деле это не так! Они не могут нам ее обеспечить. Нынешняя ситуация в мире это отлично демонстрирует: неустойчивый курс рубля, финансовый пузырь США, пандемия…

Какая связь между эмоциями от потраченного и количеством? Самая прямая: чем больше вы кайфуете, тратя деньги на реализацию своих истинных желаний, тем больше вы наполняетесь энергией и тем большее количество денег начинаете притягивать в свою . жизнь!

Теперь надо было дойти до Кайзерштрассе и до Поданского переулка. На это требовалось полчаса. Если ничего не случится, подойдут как раз ко времени первого тоста.

Две пули ТТ, выпущенные из пистолета Когана, пробили ему грудь. Немец завалился на асфальт.

Найдя место почище, до того убедившись, что в здании никого нет, капитан Авдеев и сержант Соболев достали из ящика советские пистолеты-пулеметы ППШ, по барабанному магазину на семьдесят один патрон, затем привели в готовность ТТ.

Их должны были разместить в гетто, но городская администрация не успела подобрать подходящую жилую зону, а посему всех вывезли в дикий лес и в овраге расстреляли.

Калач пошел вдоль образованного строя, стреляя из пистолета в затылок несчастным жертвам. Стрелял, словно работу делал, отстрелял магазин, перезарядил ТТ, который предпочитали немецкому оружию.

Начальника полиции в районе боялись больше немцев. На его совести были сотни замученных в подвалах местной тюрьмы красноармейцев, захваченных при выходе из окружения, коммунистов и комсомольцев, которые не успели уйти из города, членов их семей, обычных обывателей, нарушавших введенный с приходом немцев порядок.

Шубин отбросил прилетевшую к нему гранату, она взорвалась уже у немцев. А вот Коржаков промедлил, не решаясь сделать то же самое, и когда он наконец схватил немецкую гранату, случилось страшное: граната взорвалась прямо в руке у бойца.

В блиндаже сидел рослый белобрысый немец. Увидев ворвавшихся разведчиков, он потянулся рукой к поясу, где висела кобура. Но Шубин не дал ему дотянуться – ударил немца ножом в грудь, и потом еще в шею.

Врагов было два десятка. Половину из них разведчики перебили, остальных обратили в бегство. Теперь перед ними был только лес, они бросились бежать, не успев установить направление.

Когда немец поравнялся с ними, Женя Пастухов выскочил из укрытия и хватанул его кулаком в висок. Немец свалился, как куль с мукой. Его оттащили за дом, связали, засунули в рот кляп.

- Он все врал! – воскликнул капитан Книппер, остановившись посреди поселка и схватившись за голову. – Он все время водил меня за нос! А я, как идиот, ходил с ним по поселку, рассказывал об организации нашей обороны…

Мотоцикл поравнялся с разведчиками, и тут его плавное движение было нарушено: наткнувшись на проволоку, машина подпрыгнула и перевернулась. Водитель полетел в одну сторону, офицер, сидевший в коляске, – в другую.

Немец начал хрипеть и извиваться, горло его обдало огнём, глаза покраснели и стали вываливаться из орбит. Он хрипел, кашлял, из ноздрей лились сопли вперемешку со спиртом. Тело бедолаги извивалось как поджаренная на сковороде пиявка.

Луковицкий правой рукой ухватил связанного немца за подбородок, а левой вытащил из-за голенища нож. Немец начал дёргаться, но Луковицкий в считанные секунды разжал рот пленника лезвием ножа. Из пораненных губ и дёсен хлынула кровь.

Немец сумел сбросить захват, ткнул Шпагина кулаком в живот и собирался было закричать, но не успел. Старший сержант Луковицкий подскочил к шустрому немцу и саданул ему ногой в пах.

Подойдя ближе, Зверев внимательно осмотрел светловолосого. Кожа на лице паренька была рассечена в нескольких местах, переносица опухла, через прокушенную губу были видны осколки передних зубов.

На двух старых вытертых стульях сидели худощавый светловолосый парень лет шестнадцати с отекшим от синяков и ссадин лицом и примерно такого же возраста здоровяк с искривлённым от боли лицом.

Коротышка рухнул как подкошенный. Хруст тем временем метнулся к бритоголовому и ударил по коленке носком ботинка. Бритоголовый согнулся, согнул руки и прижал подбородок к груди.