Да, у меня были деньги — столько, сколько мне никогда не потратить, и соответствующая внешность. Но, за вычетом этих поверхностных качеств, я ничего собой не представлял. Пустышка. Отец предупреждал, что не за горами тот день, когда люди начнут упрекать меня в легкомыслии. Я ему верил.

Вы живете в таком красивом мире. – Он обвел взглядом залу и потом снова посмотрел ей в глаза. – Но теперь вы знаете, чем мы рискуем.

Это будет обман, и их обоих ждет будущее без любви. А что потом? Мы все будем несчастны до конца дней?

У красоты не одно-единственное лицо.

Интересно, каково это: всю ночь веселиться, танцевать, пить шампанское и ни о чем не тревожиться?

Трудно найти подходящего джентльмена: из правильной семьи, образованного, наследника крупного состояния – и при этом еще и темнокожего.

Увидев в его глазах неприкрытое отчаяние, я заставила себя взять его за руку, потому что не хотела стать такой, как он, – человеком, который не может простить. Человеком, сердце которого не верит в любовь и верность тех, кого любит. Мне хотелось видеть в нем лучшее.

Удар пониже уха был так силен, что в голове Михаила что-то со звоном разбилось, голова тут же закружилась, и он повалился на дорогу. Потеряв сознание, он даже не почувствовал, как его тело на глазах изумленных иранцев затолкали на заднее сиденье легкового автомобиля.

И тут же темноту прорезали два пистолетных выстрела. Тело первого противника дернулось дважды от попадания пуль. Оно еще падало на землю, когда Буторин выхватил свой пистолет и выстрел в темноту.

Когда Буторин боковым зрением заметил движение справа от себя, он, не мешкая, всадил лезвие ножа противнику под левую лопатку и развернул смертельно раненного человека в сторону новой опасности.

Факт оставался фактом – когда француз догнал женщину и попытался с ней заговорить, ему врезали чем-то тяжелым по голове. И если бы за приятелем не поспешил Жобен, то неизвестно, чем бы все закончилось.

Они добежали до машины почти одновременно: и Шелестов и двое смуглых иранских полицейских. Вытащить тело можно было, только через проем лобового стекла, от которого остались лишь мелкие осколки, торчавшие по краям уплотнительной резинки.

Полыхнуло огнем, улицу заволокло клубами пыли и сизого дыма. Земля дрогнула под колесами. От неожиданности, Шелестов даже нажал на тормоз. Но мысли о машине Такера, которая несколько секунд назад свернула туда, где произошел взрыв, заставили оперативника тут же надавить на педаль акселератора.

Скаля зубы – острые, выпирающие, - бандит, не торопясь, с видимым удовольствием стал поднимать пистолет. Колька, понимая, что сейчас будет, как бы со стороны, отрешенно смотрел на черное дуло.

Сорокин вскинул «парабеллум» и спустил курок – полуторка вдруг круто вывернула, скрежетнула жестью по столбу освещения и повисла над обочиной. Некоторое время беспомощно крутились в воздухе задние колеса, ревел мотор, вырывался выхлоп из трубы, потом машина клюнула мордой в кювет.

Грохнуло знатно, как на фронте. Акимов, спросонья не сообразив, прямо в исподнем метнулся на звук, вышиб дверь – и с ужасом увидел Аркадьевну. Она лежала перед печкой, вцепившись в поленце. В глазах запрыгало: открытая топка, из которой валит дым, спавшие с носу очки – одно стекло выбито.

Уловка сработала. Последовал молниеносный, змеиный удар, и не будь Колька начеку, валяться бы ему, подбирая челюсть. А так увернулся, перехватил руку, провел бросок через бедро – но нога скользнула по траве, поэтому оба шлепнулись на землю.

Убитого обнаружили неподалеку от платформы, со стороны дачного поселка. Лежал навзничь, ногами к рельсам. Совершенно плешивый, без фуражки, сапог и верхней одежды, в гимнастерке и галифе, на груди с левой стороны – красное, уже буреющее пятно.

На носилки укладывали вялое, оплывшее тело, в глаза Кольке бросилась пухлая босая пятка, обтянутая знакомым, как бы ветчинным чулком, аккуратно заштопанным в одном месте. Парень, сглотнул, отвернулся.

Ненависть — самое похожее на любовь чувство, которое только можно выжать из недостижимого.

Любить кого-то — все равно что добровольно признать, что этот человек в силах тебя уничтожить.

Любовь существует в разных формах и проявлениях, и она не всегда полна радужных эмоций, которые вы себе представляете.

Некоторые люди возвышают тебя, а некоторые тянут вниз. А Рори? Она тянет меня в разные стороны и рвет на части.

Жизнь слишком коротка, чтобы не целовать того, кого хочешь.

Его дарование, обаяние и красота — оружие, и в эту секунду оно направлено против меня.

С моего исчезновения в доме никого не было. Всё провели через интернет, и впервые я вас увидел, когда вы переехали.

Двое ребятишек, Как двое сиротин, Умер младший от тоски, И уцелел один.

Он клялся, что в Крайдорпе живут ведьмы. А потом вдруг сам неожиданно исчезает в середине ночи, словно никогда не существовал, словно от него избавились. И никто не знает, где он.

— У него в телефоне твоя фотография, она появляется, когда он тебе пишет. Потом сидит и улыбается.

— Квинтен с отцом съехали неожиданно быстро, не оставив никому контактов. Я какое-то время пыталась его разыскать и всё хотела тебя расспросить, но как-то забывала.

Слышали ли вы легенду о Мрачной школе? Жил в деревне один мальчик, который знал о ней всё: Квинтен.

Мужчина тяжело поднялся, мрачно хмыкнул и уставился на Ольхина. В его взгляде не было никакого испуга, а только дерзость и, показалось Ольхину, издевка. «Серьезный, должно быть, гусь, – подумалось Ольхину. – Ишь, как смотрит...»

Капитан что-то сказал сержанту, сержант вскинул автомат и пустил по крыше дома короткую очередь. Пули звонко и страшно защелкали по красной черепичной крыше.

Ольхин подал Гиви знак. Тот сделал ответный знак, отпрянул от стены, изо всех сил ударил в дверь ногой, и тут же вновь приник стене. Из-за двери тотчас же раздались два выстрела.

Ольхин упал на землю и засуетился, судорожно пытаясь вынуть из кобуры пистолет. За дверью раздались еще два выстрела, и две пули, пронзив тонкую деревянную дверь, с визгом ударились в стену.

Четверо из них были следователями, которым нужно было установить истину, а другие четверо, как ни крути, подозреваемыми: очень могло быть, что кто-то из них фашистский шпион и предатель.

В том, что группу «Салгир» кто-то предал, у Ольхина после беседы с Ласточкой не оставалось никаких сомнений. Уж слишком явственным был след, оставленный предателем.

Первым выстрелил Павло. Он выстрелил туда, куда и было нужно – в плечо Луту. Лут заорал от боли, и рухнул на пол. В тот же миг солдаты набросились на Стася и на Свирида Зеленюка.