Вопреки укрепившимся подозрениям в ее причастности к убийству мужа, уход из дома подозреваемой отнюдь не убеждает и не подтверждает виновность Нины. Напротив, он доказывает, скорее, ее непричастность к случившемуся.

Щелкунов взял из рук младшего лейтенанта листок бумаги и прочитал вслух: «Прошу в моей смерти никого не винить. Ухожу из жизни добровольно, прощайте. Модест Печорский».

Трое мужчин бережно положили тело Печорского на пол, и Виталий Викторович получил возможность внимательно осмотреть труп. Однако кроме полос, оставшихся после веревочной петли, никаких иных телесных повреждений обнаружено не было.

Это был их сосед Модест Печорский, не столь давно поселившегося в их старом доме. Носки ног Печорского были вытянуты книзу, как будто бы покойник в последний момент попытался опереться об опору, вот только отыскать ее не сумел.

Мартин вошел в дом и схватил револьвер с тумбочки, куда его положил хозяин. – Это «Смит и Вессон», купленный вами в двухтысячном году; у вас больше нет оружия в доме, не так ли? – Нет, – подтвердил хозяин; в его голосе прозвучала нотка беспокойства. Мартин улыбнулся.

Помехи на линии и сильный акцент Такер мешали понять ее, и Амайе пришлось приложить усилие, чтобы разобрать сказанное. – …Я как будто снова в Техасе: все то же самое, один в один. Родители, трое детей, два мальчика и девочка, и бабушка. Следы от связывания, выстрелы в голову из револьвера двадцать второго калибра, принадлежащего отцу. Головы направлены на север, возраст тот же.

…Обе они знали, что Амайя не спит, обе знали, что она все видит, и почему-то у нее было чувство, что это увеличивает чужое садистическое удовольствие, что она питается ее страхом, когда наклоняется над ней, чтобы сказать: – Спи спокойно, маленькая сучка, сегодня хозяйка тебя не съест.

– Там, откуда я родом, существует древнее поверье, что дом – это не только сам дом, но и пространство между стеной дома и крышей; называется ичусурия. Там хоронили покойников, которые по разным причинам не могли быть похоронены на кладбище. – Она подождала, пока все присядут, и направила луч фонарика на окровавленное лицо мертвой женщины, лежавшей под крышей. – А вот и бабушка.

Мэри аккуратно вставила пинцет и провела им по зубам покойной, пока не нашла нужное место. Еще раз ощупала предмет пальцами, дабы убедиться, что он надежно закреплен щипцами, а затем достала его на свет. Мэри Уорд не впервые видела пулю, но никак не ожидала обнаружить ее во рту миссис Миллер.

– Этот тип убийцы не имеет ни малейшего намерения быть пойманным, он способен всю жизнь играть роль добропорядочного гражданина. Он не стремится к славе, так как уже получил свое место в обществе. – Дюпри сделал паузу, снова перевел взгляд на Амайю и добавил: – Его успех и сила, как у демона, основаны на том, что мы не верим в его существование.

Многие усадьбы были устроены изнутри совершенно одинаково. От парадного крыльца сбоку находилась дверца в… туалет. Место это было неотапливаемым и далеко не самым благовонным. За передней начинался длинный зал, обычно ближе к углу дома, поэтому он был прекрасно освещен. В другой стене делали две двери — одна вела в коридор, другая помогала попасть во двор.

Заступая на службу, постельничий обязывался оберегать своего господина, тщательно следить за сохранностью вещей в государевой опочивальне, за состоянием царской постели и царского же белья. Все, кто имели доступ к царю по должности, зависели от постельничего. Ему государь мог поведать свои самые сокровенные мысли. Неудивительно, что перед постельничим робели и заискивали.

А если в доме случался пожар или еще какое бедствие, первое, что старались вынести из материального — образа. Собирали нехитрый скарб, но иконы были важнее всего. А вот голландский путешественник фон Кленк в 1675 году оставил любопытные свидетельства, что в некоторых случаях в красном углу иконы занавешивали — например, в момент близости мужа и жены. Стеснялись перед святыми.

Искусство ревниво, оно требует от нас всех сил.

Самые прекрасные картины - те, о котоых мечтаешь, лежа в постели с трубкой, но которые никогда не создашь.

Но что нам дело до этих различий, когда все дело в том, чтобы ярче выразить самого себя?

Не знаю ни одного художника, который имел бы столько же недостатков, сколько есть у меня.

К счастью для нас, мы неизменно остаеимся глупцами и неизменно надеемся.

Я заплатил жизнью за свою работу, и она стоила мне половины моего рассудка, это так.

я начинаю писать и заканчиваются слова я сама придумала себе эту жизнь на эоны дней а то что она в костер подкладывала дрова чтобы я до тла — простим ей

Потому что нас кто-то спасет это будем не мы нам развяжут глаза и подарят свободу и разум

так много в мире простого, не усложняй смотри, как двойная радуга легла на крышу осунувшейся новостройки, чей острый край так манит ворон

помнишь как в романе «мы» в гениальном романе самом лучшем романе о любви написано что любишь то что не можешь себе покорить

Никаких новостей и цветных чернил, все те же дебри и те же дроби. Жаль, что никто меня не любил, кроме прирученной кошки Моби.

Не хочу, чтобы какие-то искусственные смыслы или композиции отвлекали от течения времени и слов. Стихи имеют свойство течь, и нужно открыть им шлюз.

Что бесит тебя больше? Мой поступок, из-за которого можно возненавидеть меня? Или твоя неспособность сделать это?

Я не знал, что потерялся, пока ты не нашла меня. Не знал, что такое одиночество, пока впервые не остался в постели без тебя. Ты мой единственный правильный выбор.

Очень опасно так в ком-то нуждаться. Ты пытаешься спасти его, а он надеется, что у тебя получится. Вы два недоразумения.

Мой план изображать равнодушие с грохотом провалился. Я не могла оставаться глухой, когда он выложил все карты на стол. С нашей встречи что-то внутри каждого из нас изменилось, и что бы это ни было, теперь мы нуждались друг в друге. По неизвестной причине я стала для него исключением из правила, а он – моим, как бы я не сопротивлялась.

Я не могла смотреть на его страдания, ведь я не просто была причиной …но и единственным лекарством.

Что бы ни творилось в его душе, он нуждался во мне. Даже если бы я очень захотела, то не стала бы возражать. Быть сейчас с ним рядом казалось самым правильным.

Меня спрашивают: как ты туда попала? – Точно так же, как соскользнуть в объятия параллельной вселенной. Их столько вокруг нас: мир преступников, мир не полностью дееспособных, мир умирающих, а может быть – и мир мертвых.

Мой голод, моя жажда, мое одиночество, моя скука и мой страх были тем арсеналом с оружием, к которому я обращалась против собственного страшного врага: окружающего мира.

Один из моих учителей назвал меня нигилисткой. Тем самым он желал меня уколоть, только я восприняла это в качестве комплимента.

Собственно говоря, даже не известно, то ли это больница специализировалась на поэтах и музыкантах, то ли сами поэты с музыкантами специализировались на шизанутости.

– Ты почти два года просидела в сумасшедшем доме? А что с тобой было не так? Перевод: ему хочется узнать все подробности безумия, дабы удостовериться, что сам еще не шизанутый.

Улыбнись, и весь мир засмеется с тобою, заплачь, и плакать будешь только ты сама.

– У нас больше нет жизни, Тифэн. Все, что у нас осталось – это время, которое предстоит прожить. Время, чтобы страдать. – Однажды тебе уже удалось воссоздать мою жизнь… – Что же тебе нужно сейчас? – Я хочу, чтобы все стало, как прежде.

Не думать об этом. Прогнать все слова, все мысли и образы, которые без конца возвращались к ней в адском танце безжалостной беды. И в следующую секунду опять обрести осознание ужасной истины. Замолчать. Не двигаться. Хоть на несколько секунд сохранить иллюзию, что в жизни осталась какая-то цель. А когда эта иллюзия пройдет, испытать все заново, по кругу.

– Что мы скажем Мило? – Правду. – Когда? – Завтра. Мы все сделаем завтра. Сегодня мы можем только плакать. И они проплакали до глубокой ночи.

Крик все не смолкал. И эхо от него несколько секунд не утихало в вечности, словно беспощадная битва между тишиной и звуком могла хоть как-то изменить ход судьбы. Грохочущий водный поток разбивался о мощный барьер дамбы, волны метались без устали, хотя поток почти иссяк, и теперь не мог издать никакого звука, кроме предсмертного всхлипа.

– Это я подвез его во вторник к твоему дому. – Черт побери, Давид! – нервничал Сильвен. – И что ты хочешь этим сказать? – Да ничего особенного! Просто… не могу делать вид, что ничего не знаю! Во вторник ко мне в такси сел пассажир, назвал твой адрес, и я его довез до твоего дома. А в среду утром его нашли мертвым в собственном кабинете.

– Как следовало ожидать, этот негодяй не пожелал портить себе репутацию. Я пригрозил ему, что все расскажу, и клянусь, мне было наплевать, что тоже окажусь замешан в этом деле. Я был готов заплатить. Но знал, что в этом случае ее потеряю, а для меня было бы невыносимо потерять женщину своей жизни. И с течением времени все меньше становилась возможность все ей рассказать.

На этот раз она хотя бы могла бороться. Если лесу суждено поглотить ее, то не так, как это было в прошлый раз. Либо она не упадет в кучу листьев, либо вовсе не очнется. Сон должен чем-то завершиться.

Все приемы, которым она научилась у психологов, внезапно забылись, оставляя ее наедине с оголенными чувствами. Если бы кто-то в этот момент дотронулся до нее, мог бы получить разряд электричества и отлететь в сторону — так ей казалось.

Рина смахнула налипшие на ресницы холодные пушинки и подумала, как долго можно идти по ней вперед, не встретив никого и ничего на пути, и как долго можно пробыть там одной, не будучи найденной, замеченной, не будучи спасенной от отчаянного одиночества. От этих мыслей стало холодно.

Наклонившись, она зачерпнула воды, чтобы сделать глоток. И увидела, что держит не воду, а кровь. И руки в этой крови. И лицо. И тело.

Это правда: они не одинаковые. Пусть даже одногодки, студенты, между ними стояла преграда. Рина вдруг почувствовала желание исправить это. Неужели она не сможет забыть какой-то жалкий день? Один день, ведь до этого она забыла целую неделю.