Немец сумел сбросить захват, ткнул Шпагина кулаком в живот и собирался было закричать, но не успел. Старший сержант Луковицкий подскочил к шустрому немцу и саданул ему ногой в пах.

Подойдя ближе, Зверев внимательно осмотрел светловолосого. Кожа на лице паренька была рассечена в нескольких местах, переносица опухла, через прокушенную губу были видны осколки передних зубов.

На двух старых вытертых стульях сидели худощавый светловолосый парень лет шестнадцати с отекшим от синяков и ссадин лицом и примерно такого же возраста здоровяк с искривлённым от боли лицом.

Коротышка рухнул как подкошенный. Хруст тем временем метнулся к бритоголовому и ударил по коленке носком ботинка. Бритоголовый согнулся, согнул руки и прижал подбородок к груди.

Никакая нация не может достичь процветания, пока она не осознает, что вспахивать землю – столь же достойное занятие, как и написание поэмы.

Я никому не позволю унизить меня настолько, чтобы заставить меня ненавидеть его.

Когда мы сталкиваемся с другим человеком, мы либо помогаем ему, либо мешаем. Третьего не дано: мы либо тянем человека вниз, либо возвышаем его.

– Травма влияет на детей по-разному. Некоторым удается забыть ее, другим – нет. Некоторые живут с этой травмой всю оставшуюся жизнь. Я понимала, что распинаюсь, но не могла остановиться, зная, что пока продолжаю говорить, мы все еще живы.

– Если честно, мне кажется, я проклял себя тем самым первым делом. Все сделал не так. Солгал вам, и из-за этого все мои следующие дела пошли вкривь и вкось. Частным детективом я проработал недолго. Я пожалел о том, что сделал.

Время как будто остановилось. Шум ветра, лошади на соседнем поле, птицы на деревьях… Стало удивительно тихо. – Кто вы? – спросила Шарлотта. – Я Эмили Беннет. Она Кортни Салливан. Кортни подняла руку, чтобы помахать, словно это могло помочь, но Шарлотта, похоже, даже не заметила. Что-то изменилось в ее глазах. Словно кто-то щелкнул выключателем. – Господи, – прошептала она. – Эмили и Кортни.

Как бы мне хотелось, чтобы Грейс неким чудом зачислили в другой класс! В другую школу. Чтобы они с мамой оказались в другом городе. Но все это альтернативные реальности, а в истинной – той, которая скоро станет мрачнее для всех нас – директор Акерман улыбается Грейс в последний раз, потом стучится и тянется к дверной ручке. – Готова? – спрашивает он.

Я оборачиваюсь. В конце коридора спиной ко мне стоит девушка. Ее руки опущены вдоль боков. По запястьям к кончикам пальцев стекает кровь. Алые капли на мгновение замирают в подвешенном состоянии, а затем падают на линолеум. Звук фейерверка – бум! – каждый раз, когда капля крови падает на пол.

Я не хотела обсуждать это с матерью. Ей не нужно знать, что я утратила контакт с большинством людей, с кем училась в школе. Несколько друзей, которые у меня имелись, были из колледжа. Потому что в колледже я смогла заново обрести себя. Я могла вести себя так, будто той девочки, кем я была в средней школе, не существовало. Это облегчило мне жизнь.

Было ясно, что изгнание пары должно было стать постоянным.

Старый друг герцога оказался в большой беде. Но был еще один друг, самый богатый человек на Багамах, который стал следующей проблемой.

Герцог находился в трудном положении. Если он слишком хорошо выполнял свою работу, его обвиняли в том, что он превзошел своего брата, а если нет, то он подвел монархию.

Но отношения внутри семьи оставались напряженными, чему не способствовала взаимная антипатия между новой королевой Елизаветой, которую Уоллис называла «Куки», и Уоллис, которую Елизавета никогда не называла иначе чем «Эта женщина».

Состоялся брак, который ни за что не должен был окончиться крахом. Цена была слишком высока.

Помимо ее разводов в правительственных кругах давно существовали опасения о пригодности Симпсон в качестве возможной королевы – не в последнюю очередь из-за ее прогерманских взглядов, любовников и больших трат принца на ее подарки – в том числе драгоценные камни. За ней было установлено наблюдение полиции

«Это или какое-то подобное письмо, возможно, привнесло в маленький узкий мир Хейзел чуточку тщеславия и лести, которые так хорошо знакомы мужчинам и женщинам в стремительной цивилизации городской жизни, — писал он. — Она, бедная деревенская простушка, чья красота представляла реальную опасность, вскоре стала мотыльком перед пламенем, и судьба предназначила ее для огня».

По словам Клеменса, Хейзел, известная своей разборчивостью в вопросах моды, была «одета ненормально, необычно, неестественно, учитывая ее привычки». На ней были три юбки в погоду выше тридцати градусов. На ее одежде нашли шесть английских булавок. Кто-то раздел ее, а потом снова одел, и этот кто-то плохо разбирался в женской одежде.

Репортеры — «сыщики-хокшоу в резиновых сапогах», на языке того времени — вторглись в Сэнд-Лейк и Трой, отслеживая зацепки, проверяя подозреваемых и улики, преследуя всех, кто когда-либо пересекался с загадочной Хейзел Айрин Дрю. Каждое предположение тут же попадало на первую страницу. Оргии в летнем лагере! Женщин удерживали против их воли! Тайные любовники! Греховная беременность!

Журналисты потребовали объяснить, почему он не попытался опознать тело, и он ответил: «Зачем? Вы же говорите, что черты лица нельзя было распознать. Я мог узнать ее только по одежде. Но я так давно не видел Хейзел, что понятия не имею, во что она была одета в этот раз, так что какой в этом прок?» И самое странное — он проигнорировал предложение соседа сообщить сестре, что ее дочь мертва.

Имелись и основания для оптимизма. Убийца был небрежен и далеко не так умен, как он думал. Расположив шляпу и перчатки так, чтобы можно было предположить самоубийство, он никого не обманул — и оставил ключи к личности своей жертвы, возможно, покинув место преступления в спешке.

Плотно сбитый юнец, который помог вытащить тело из пруда, знал мертвую девушку и даже разговаривал с ней в этом самом районе всего пять дней назад, когда она была одета в точно такую же одежду, которая скрывала сейчас ее мертвое тело. И все же он не сказал ни слова.

Если бы он захотел меня поцеловать, мне пришлось бы запрокинуть голову. Это было бы прекрасно. Майлз, наверное, обнял бы меня за талию и притянул к себе, чтобы наши губы соединились, словно две детали головоломки. Вот только они плохо подошли бы друг к другу, потому что эти головоломки явно разные.

Нежность его улыбки пронзила ее сердце, она смотрела на его знакомое лицо, каждая черточка, каждая особенность которого отпечаталась в ее памяти, и понимала, что влюблена в него сильнее, чем когда бы то ни было.

Вот странный урок, усвоенный во время пандемии: жизнь может быть спокойной и перед лицом смерти.

Парадокс: я хочу домой, но готова смотреть на земные восходы целую вечность.

Для одинокой женщины в парке после наступления темноты любой район опасен.

Мы знали, чтó грядет, но нам не очень в это верилось, поэтому мы готовились спустя рукава не усердствуя…

Если появится неопровержимое доказательство того, что мы живем внутри симуляции, то правильной реакцией на эту новость должно быть: «Ну и что с того?» Жизнь, прожитая внутри стимуляции, все равно остается жизнью.

Звезды вечно не горят.

Когда тебе двадцать лет, когда впереди еще столько времени, что его, кажется, хватит для принятия сотни решений, для выработки сотни мнений и их дальнейшего пересмотра – ты вытаскиваешь карту и должен прямо тут же и решить, оставить ли эту карту себе и раскрыть следующую, или же раскрыть первую, а вторую оставить у себя. И, не успеешь оглянуться, как колода уже разыграна,

Ох уж эти воспоминания о былом, как любил говорить мой отец: если не будешь осторожен, они тебя запросто распотрошат, как рыбку.

Я понимаю: выбор, правильный по определению – это тот способ, с помощью которого жизнь кристаллизует утраты.

Если бы мы влюблялись только в тех, кто нам идеально подходит, тогда люди и не поднимали бы столько шума из-за такого явления, как любовь.

- Вот в чем проблема для тех, кто родился в Нью-Йорке, - печально заметил старый продавец газет. – У вас нет того Нью-Йорка, где вам есть, куда сбежать.

Я, собственно, вот что хочу сказать: будьте осторожны, демонстрируя то, чем вы особенно гордитесь, ибо наш мир не преминет использовать это против вас.

Не думаю, что смогу быть в ответе за чужое сердце. Честно говоря, я и со своим-то не справляюсь.

Пространство между нами потеплело и как-то уменьшилось. Не знаю, то ли он придвинулся ко мне, то ли я к нему. Но теперь я стояла перед ним достаточно близко, чтобы ощутить его чистый запах с легкой примесью пота и дерева.

Это могло бы стать моим девизом. Отдать всю кровь до капли ради тех, о ком я заботился. Уже слишком поздно спасать мою мать, и мне остались лишь печаль и злость. Эта злость, так похожая на отцовскую, струилась по венам. Она вспыхнула и продолжала гореть. Мне так хотелось погасить ее совсем, но не получалось. И я мог сделать лишь одно — направить ее на защиту тех, кто в этом нуждался.

Это мое убежище, — думала я во время работы. — И оно спасет меня. Поможет построить будущее, которое будет принадлежать лишь мне. И ничто из сказанного, или несказанного, мамой, не сможет его у меня отобрать.

Он заключил меня в безопасность объятий, а я закрыла глаза и прижалась к нему, позволяя себя поддержать. Я не помнила, когда в последний раз делила с кем-то бремя. Он же принял все молча, и на несколько драгоценных мгновений я застыла в его укрытии; от него пахло свежестью и чистотой после душа. Теплом

Сердце женщины — не просто комната, полная чувств, где варианты выбора четко запечатлены на белых стенах, словно на выставке. Это глубокие катакомбы, на составление карты которых уходит вся наша жизнь.

Боль — незначительная плата за доступ к безграничной мудрости.

Высшее благо для меня — свобода. У меня особое счастье: я не дорожу никем и ничем, ни в ком и ни в чем не нуждаюсь. Тем и горжусь.

Теперь прямой пользы от насилия нет. Оно стало выплеском эмоций, раскрепощением подавленных желаний. Убив, человек, должно быть, испытывает облегчение, будто помочился.

Нужно все-таки заботиться и о теле, иначе душа отлетит от него.

Любители кошек нуждались в умных помощниках, любители собак — в помощниках сильных. Первые, прежде всего, ценили свободолюбие, независимость, вторые — послушание, преданность. Одни предпочитали ночь, другие — день.