Иногда отсутствие стиля меня несколько беспокоило. Кто, в конце концов, не хочет избавиться от кого-то оригинально? Но было бы верхом тщеславия сосредотачивать все мои хрупкие планы вокруг визуальных эффектов. Именно это может погубить — спросите большинство убийц, которые угодили за решетку из-за возвращения на место преступления — полюбоваться работой и привлечь внимание.

Начало гонки было восхитительным — скоро еще одно имя можно будет вычеркнуть из списка, и их останется немного. А финишировав, я начинала искать хоть какую-то информацию о том, как семья это восприняла. Эта эйфория могла захлестнуть меня на несколько дней. Конечно, вперемешку с легким страхом, что план не сработает и мне придется начинать все сначала. Но именно это и делало его таким пьянящим.

Всю поездку домой на такси я обдумывала любопытные идейки. Каким великодушным человеком был мой дядя — всего за двадцать минут он угостил меня выпивкой и подсказал, как его убить. И кто говорит, что богачи не помогают нуждающимся?

Натянув капюшон на голову, выскальзываю из центра и иду к главной дороге, где меня ждет такси. Там я на секунду торможу — кажется, будто за мной кто-то идет.

Бывало, в некоторых ситуациях я задумывалась, не посылает ли мне Бог знаки, чтобы я сошла с этого пути и начала нормальную жизнь. Но каждый раз я вспоминала, что не верю в Бога. А даже если он есть… то сам обрек меня на такое существование.

Несмотря на тревожность из-за скудной подготовки, меня охватывает азарт. Поправляя парик и накладывая макияж, я чувствую себя так, словно готовлюсь к незабываемому свиданию, а не к убийству своих бабушки и дедушки.

Рик понял, что попал в ловушку и начал ужом извиваться под незнакомцем. Но тот знал свое дело. Пара уверенных движений, и руки пленника оказались связаны прочным морским узлом. Еще минута, и Рик был стреножен.

Бойцы рассредоточились по ангару. Еремин оказался везунчиком: не прошло и двух минут, как он объявил, что поиски закончены. В доказательство он предъявил последнюю, четвертую бомбу.

Богданов сорвался с места, бросился к КрАЗу. По инерции машину несло еще какое-то время, мешки с землей рассыпались по шоссе, но, в конце концов, движение прекратилось, и КрАЗ встал точно поперек дороги, перегородив обе полосы от края до края.

Капитан корабля с симптомами неопределенного недуга попал в Гаванский госпиталь, где его «лечили» уже больше недели, каждый раз откладывая выписку, ссылаясь на плохие результаты анализов.

Он придвинул к себе пепельницу, достал спички и поджег шифровки. Пламя неохотно лизало плотную бумагу. Когда шифровки догорели, Богданов выбросил их в раковину и слил воду.

Привычка жить в своем мирке и не лезть к соседям осталась здесь с тех времен, когда районом заправляли гангстеры, на улицах процветала торговля телом, а в домах посолиднее устраивали казино.

Когда грохнул выстрел, спугнув с веток стаю птиц, Буторин вздрогнул. Мгновенно сознание определило направление выстрела и точку, откуда он был произведен. Справа, метрах в пятидесяти.

Если полоса поплывет будущим летом, то толку от запасного аэродрома в Хандыге не будет никакого. А значит не сядут самолеты, значит, могут погибнуть люди и дорогостоящие машины.

Весь день охотники пытались выломать куски обшивки, чтобы освободить тело погибшего летчика. Хорошо, что погода стояла подходящая: сухая и еще не морозная. Тело начало портиться, появился запах.

Пограничник Волков сидел, прислонившись спиной к стволу дерева и сжимал рукой рану на плече. Парень был бледен, но держался хорошо.

Пулемет замолчал в тот самый момент, когда на мушке было трое нарушителей. Старшина выругался, перекатился в сторону и сжал цевье карабина.

Два выстрела раздались сверху. Это из своего карабина стрелял Волков. И ведь попал на второй раз! Пули ударили в камни возле головы старшины, срезали ветки, подняли столбики пыли, зарываясь в рыхлую землю.

Внезапно погас свет, и он вздрогнул. Звякнула чайная ложка, лежащая на блюдце, которое он задел. Оглянулся. В плотных сумерках он видел лишь очертания девушки, ее чудесные, волнистые волосы и поблескивающие глаза.

Чуда не произошло. Как только Нина Ивановна произнесла его фамилию, по рядам учащихся пробежали негромкие смешки. Кто-то язвительно улыбался, кто-то начал перешептываться с товарищем по парте, кто-то вообще отвернулся, едва сдерживая смех. Впрочем, это не осталось незамеченным и для учителя.

Это была самая красивая девочка, которую ему приходилось когда-либо видеть. Светлые, пшеничного цвета волосы густыми локонами обрамляли ее миловидное нежное лицо. Больше всего его потрясли ее глубокие, темно-зеленые глаза. Глядя в них, Дима почему-то думал об озерах, затерянных к лесной глуши и не тронутых цивилизацией.

В эту же секунду воздух сотряс обвальный грохот. Заряд картечи пробил дверь, образовав в ее верхней части рваные отверстия. Стальные 8-миллиметровые шарики смертоносным залпом влетели в помещение, лишь чудом не угодив в стоящих рядом парней.

Кротов осознал грозящую опасность слишком поздно. Первый удар он попытался блокировать рукой, и по иронии судьбы тяжеленные сувенирные часы попали в наручные часы отчима «Orient Star», приобретенные им неделю назад за тридцать две тысячи рублей. Стекло циферблата разлетелось льдистыми брызгами.

Он плохо помнил, как вышел из подъезда. Едкий пот заливал багровое от натуги лицо и выжигал глаза, грудь ходила ходуном, сердце вот-вот было готово выскочить наружу. Как в тумане, шатающейся походкой он приблизился к белой «Газели» с эмблемой красного креста, припаркованной у подъезда.

Редактор вызвал меня в кабинет. Он услышал, я хочу, чтобы мое имя под статьей писали как Джей Ар Мёрингер, без точек. — Без точек? Джей Ар Мёрингер, без точек? — Да, сэр. — А как расшифровывается Джей Ар? — Джей Ар, — сказал я, — не расшифровывается никак. — То есть это официальное имя? Просто Джей и Ар? — Да, сэр. Ну зачем я пропил те семьдесят пять долларов, что мама прислала на смену имени?

Я позвонил маме сообщить, что собираюсь сменить имя. Мама одобрила мою идею, и сказала, что переведет деньги. Выходя из офиса «Вестерн Юнион», я решил, что прощание с Джоном Джозефом Мёрингером-младшим должно пройти с помпой. Пошел в город и завернул в бар. — Счастливого пути, Джуниор! — сказал я, поднимая пиво. — Увидимся, Джуниор! — поддержала меня Биби. — Сайонара, козел! — заорал бармен.

Сидя в электричке, терзаемый невыносимым похмельем, я разговаривал сам с собой, задавал себе вопросы. Я что, алкоголик? Я так не думал. Если у меня и была зависимость, то от бара. Я не мог представить жизни без него. Не мог даже помыслить о том, чтобы уйти. Куда я пойду? И кем тогда стану? Сама мысль о том, чтобы все бросить — бар и свое представление о мне в баре, — наводила на меня ужас.

Вечер за вечером я сидел за столом, описывая голоса, раздающиеся в баре, и заразительный смех мужчин и женщин, собравшихся вместе там. Я пытался писать о лицах, тонущих в облаке дыма, которые напоминают призраков из туманного небытия, и разговоры, перепрыгивающие со скачек на политику, с моды на астрологию, с бейсбола на громкие романы — все за одним стаканом пива.

Стоило нам подрулить к школе, как дед на глазах переменился. Из «Пинто» он вылез элегантно, словно из лимузина на вручении премии «Оскар». Попивая кофе, он просвещал других отцов по разным вопросам — от истории США до рынка ценных бумаг. Все сидели, открыв рты. По пути домой сказал: — Дед, ты был восхитителен! — Это свободная страна. — Спасибо тебе! — Никому не говори — это у тебя внутри.

Наш дед держал родных на расстоянии с помощью телевизионных отбивок и рекламных слоганов. Мы рассказывали ему, как прошел день, а он в ответ кричал: «Это свободная страна!». Просили передать фасоль, и он говорил: «Лучший вкус настоящей сигареты». Предупреждали, что у собаки завелись блохи, и он откликался: «Никому не говори — это у тебя внутри».

В период расцвета кастовых систем в Америке, Индии и Третьем рейхе низшей касте не разрешалось носить атрибуты успеха и статуса, принадлежащие высшей касте. Их одежда, их машины и дома в целях безопасности и сохранения общественного порядка не могли быть лучше, чем у представителей высшей касты.

И нацистская Германия, и Соединенные Штаты превратили в своих странах группы, евреев и афроамериканцев, соответственно, в недифференцированную массу безликих козлов отпущения, амортизаторов коллективных страхов и неудач каждой нации. В конце концов, индивидуальность — это роскошь, которую предоставляет господствующая каста. Индивидуальность — это первое отличие, которое подлежит стигматизации.

Японский иммигрант по имени Такао Одзава прожил в Соединенных Штатах более двадцати лет. Он пытался доказать, что достоин гражданства и должен считаться белым, потому что его кожа светлее, чем у многих «белых людей». Он хотел знать, в чем отличие между ним и абстрактным белым человеком? Как он мог не быть белым, если у него была белая кожа? Что значит быть белым в таком случае?

Прикосновение к чему-либо, что ранее трогал неприкасаемый, считалось скверной для высших каст. Если же катастрофы прикосновения избежать не удалось, представитель высшей касты должен был пройти обряд очищения — искупавшись в проточной воде или выполняя дыхание пранаямы в процессе медитации — чтобы очистить себя от загрязнения.

Гитлер изучал Америку из-за океана, завидовал ей и восхищался ею, и приписывал ее достижения арийскому происхождению ее населения. Он высоко оценил геноцид коренных американцев в стране и ссылку немногочисленных выживших в резервации . Он был доволен, что Соединенные Штаты «сократили число краснокожих с миллионов до нескольких сотен тысяч».

Сербы и албанцы, шведы и русские, турки и болгары, которые могли воевать друг с другом еще в своих родных странах, объединились в Америке не на основе общей этнической культуры, языка, веры или национального происхождения, а исключительно на основе внешнего вида, что усилило положение доминирующей касты в новой иерархии.

Я еду на Освенцимский процесс. О нем читали в газетах: репортажи, поначалу привлекавшие мало внимания, вскоре вызвавшие равнодушие. Концлагерные зверства — кто будет это слушать, кому это еще интересно? Мы ведь уже все знаем. Недавно я мимоходом сказал: — Я поеду на Освенцимский процесс. В ответ среди гостей на мгновение установилось смущенное молчание. — Да, да, ужасно, — сказал кто-то в толпе.

Ваня просто повторял, как попугай, агитацию и пропаганду, компенсируя недостаток здравого смысла верностью, а недостаток аргументов — энтузиазмом. Он сказал: — Красное знамя реет на Луне! А я ответил: — Очень хорошо, Ваня, но здесь, в Восточном Берлине, тоже было бы чем заняться. Домишки такие убогие — а уж двадцать лет прошло.

Люди теперь выбрасывают свои ордена и погоны. Земля кишит галунами унтер-офицеров и железными крестами, мы ступаем прямо по ним, а среди них лежат старые купюры в пятьдесят марок. Говорят, все деньги тоже обесценились, и когда нам перепадает сигарета, мы развлекаемся тем, что зажигаем ее скрученной купюрой в десять марок; нам это кажется дешевым и высокомерным способом получать удовольствие.

Когда мы маршируем по городу, то проходим мимо казарм. Там размещаются члены СС, и когда они слышат шаги нашего марша, они подскакивают, несутся, бегут к окнам. Эсэсовцы с большими, испуганными глазами, мундиры расстегнуты, некоторые из них умывались и спешат к окнам в одном белье, один направляет в нашу сторону бритву, словно присягая на верность. Но нет, мы все же не американцы.

Мои родители почти ничего не рассказывали мне про немецкое поражение в 1918 году и репарации, наложенные Версальским договором. В Эйхкампе никогда не обсуждали немецкий позор, вероятно, ему было самое место в Потсдаме. В Эйхкампе не велись сплетни о негативных моментах немецкой истории. Люди все время боялись опять скатиться вниз, и вот к власти пришел человек, который хотел поднять их еще выше.

Правление Гитлера прокатилось над Эйхкампом, словно воля божья. Никто об этом не просил, никто не мог этому противостоять. Оно просто наступило, как новое время года. Час пробил. Это было природное явление, а не воздействие человеческого общества. Никто не принимал в этом участия, никто не был нацистом.

Прежде чем продолжить, Му Цзяньюнь глубоко вздохнула. – А ведь я знаю, где Эвмениды, – тихо произнесла она. Ло Фэй коротко и резко вдохнув, выпрямился. – Где? – Внутри вас, – ответила Му Цзяньюнь, пристально глядя ему в глаза.

– Этот мир полон темных закоулков, куда правоохранителям не дотянуться, – тихо сказал Ду Минцян. – А значит, в нынешнем обществе Эвменидам реально отыщется место.

Визитер, наконец, оглянулся через плечо. Глаза, смутно различимые сквозь темные очки, встретились с глазами Чжун Цзиминя. Какое-то время оба смотрели друг на друга. – Это мой последний патрон, – тихо произнес визитер. – Совершенно верно. Но вы упустили свой шанс его использовать. Визитер сухо улыбнулся. – Меня, знаете, не очень прельщает стрельба по тарелочкам.

– Для меня это вопрос принципа, – мягко произнес голос в наушниках. – Из твоих уст это заявление звучит реально опасно. – Некоторые дела нужно доводить до конца, – произнес преступник с ноткой гордости. – Для моего Наставника это были убийства сержанта Чжэн Хаомина и Дэн Хуа. Что до меня, то мне нужно найти правду о смерти моего отца. И я сделаю это на свой лад, как бы опасно ни было это дело.

Быстрым шагом идя по коридору, Ло Фэй чуть не столкнулся с Цзэн Жихуа. – Начальник Ло! – сходу крикнул тот. – Что стряслось? – Я выяснил, почему Эвменид так интересует это дело! И я знаю, кто он! Глаза у Ло Фэя расширились. Не успел Цзэн Жихуа еще что-то сказать, как тот ухватил его за плечо. – А ну-ка всех ко мне в конференц-зал, живо!

Таращась через ветровое стекло, братец Шэн видел лишь темноту. И тут фары что-то высветили. Все ближе, ближе… Бетон. Спикировав с недостроенной эстакады, машина врезалась колом и смялась в гармошку. Единственный свидетель гибели братца Шэн наблюдал эту сцену в бинокль. После чего с ухмылкой скрылся в ночи.

Если в человеке с самого детства не развили эмпатию и способность критически оценивать информацию, если он не получил нравственного воспитания, если у него отсутствует социальный интеллект — то все, что происходит вокруг, может оказывать на него совершенно непредсказуемое действие.

Рано или поздно чувство безнаказанности появляется у всех серийных убийц, и это становится началом их конца.