Выходит, ты не знаешь, насколько безнадежно я в тебя влюблен?

Я смотрела Чжэ Ёну в глаза и понимала: нам придется нелегко, может даже труднее, чем было. Между нами не все гладко, и вместе с тем по-своему, только для нас двоих идеально. И мне так хотелось верить, что этого хватит и вместе мы все преодолеем.

Поверить не могу! Ты не читала Лунные хроники? – громко возмутилась Эрин. – Сколько мне еще тебе доказывать, что Торн невероятный книжный бойфренд. В разы лучше Дарклинга!

Я знаю, что такое книжные бойфренды. Они настолько задирают планку, что скоро мне придется влезать в доспехи и мчаться на коне спасать тебя, лишь бы оставаться интересным.

Почему быть вместе дается так больно? Почему нам не позволено просто любить друг друга, не ставя на другую чашу весов остальной мир? Почему нужно выбирать между любовью и делом всей жизни?

Теперь я отчетливее видела его лицо. Оно было не таким угрожающим, как тон, но язык тела внушал ужас. Он насмешливо хмыкнул, глядя на нож. – Ты на многое способна, Лора Моррис, но тебе не хватит духу убить кого-то собственноручно. Ты делаешь это посредством телефона или клавиатуры. А вот я... что ж, я неизвестная величина, верно? Ты не знаешь, на что я способен.

– Горько это говорить, но ближе к концу я хотела повесить трубку, – созналась Мэри. Снова захотелось дать ей пощечину, на этот раз такую сильную, чтобы зубные протезы улетели через всю комнату. Не услышать финального вздоха самоубийцы – это все равно что часами ждать концерта, а потом уйти, как только певец выйдет на сцену.

Через двадцать два дня после того как я спасла Шантель, мы наконец-то оказались в одном помещении. Бархатный занавес окружил гроб, прежде чем тот отправился в печь. Я взяла экземпляр распорядка траурной службы и положила в черную сумку, которую брала на все похороны. Именно в ней я хранила остальные распорядки служб. Шантель была пятнадцатой. Моя коллекция становится довольно внушительной.

Я знаю о том, что им требуется, больше, чем знают их братья, сестры, родители, супруги, лучшие друзья или дети. Я понимаю их, потому что знаю, что для них лучше всего. Если они даруют мне доверие, я вознаграждаю их, доходя хоть до края света, чтобы помочь. Я облегчаю их страдания. Пресекаю все плохое, что случилось в их жизни. Спасаю от себя самих. Вот кто я такая: спасительница заблудших душ.

– Я собирался спрыгнуть прямо перед поездом, и все было бы кончено. Но его не было слишком долго, и я передумал. – Пока вы ждали, думали о том, как может ощущаться смерть? – Никак, потому что после смерти ничего нет. – Она даст вам покой? – Жизнь не дала, поэтому могу только надеяться. О чем бы я его ни спросила – он уже задавал себе этот вопрос прежде. Он принял это решение отнюдь не в спешке.

Здесь считается, что каждый имеет право жить или умереть на своих условиях. Каждый сам должен решить, покончить с собой или нет – если, конечно, это делается не под угрозой и не вредит никому другому, – и мы не пытаемся отговорить от подобного шага. Нас обучают нужным эмоциональным приемам – как оставаться с ними до последнего вздоха, буде таково их желание. Мы слушаем, но не действуем.

Патрик пошел к двери, но вдруг услышал, как Эрика ахнула. Он резко повернулся. – Патрик... я знаю, кто мой брат. – Она улыбалась, а по щекам катились слезы. – Я знаю, кто мой брат...

Теперь, когда у меня уже руки на штурвале, – глаза его в предвечернем полумраке лихорадочно блестели, – когда у меня руки на штурвале... неплохое дело получишь в наследство, сынок. Разрази меня гром, по-настоящему хорошее дело! Всех к ногтю прижмем в Фьельбаке... А когда немцы наконец придут к власти, мы будем первые... Так что давай выпьем за будущее!

– Нет! Никогда! – Виола тряхнула головой. – Почему кто-то должен был угрожать Эрику, учителю истории на пенсии? Даже думать об этом дико. Абсурд! – Может быть... но, представьте себе, ему и на самом деле угрожали. Кому-то очень не нравился его интерес к нацизму и Второй мировой войне. Кое-кому не нравится, когда историю изображают не так, как бы им хотелось.

Она легла на кровать, поджала ноги, обхватила их руками и горько заплакала. Ее мозг тает. Секунда за секундой, минута за минутой. Кто-то безжалостно стирает жесткий диск ее памяти – и она ничего не может с этим поделать. Она совершенно беспомощна.

Во рту появился отвратительный сладковатый привкус. Мартин собрался и двинулся к трупу, сделав Пауле предостерегающий знак – лучше ей остаться на месте. Она мысленно согласилась. Чем меньше полицейских башмаков будет здесь топтаться, тем лучше. – Да... – выдохнул Мартин, борясь с подступающей тошнотой, – о естественной смерти говорить тут не приходится.

В комнате стояла полная тишина, если не считать тихого, зловещего, ни на секунду не умолкающего жужжания. Человек в кресле сидел неподвижно. Уже давно. Собственно, его нельзя было назвать человеком.

В салон ворвались двое молодых парней. Один из них сразу дал очередь в грудь водителю, который встал из-за руля. В руке у водителя была монтировка, которая без звона упала на покрытый резиновым ковриком пол кабины.

– Убери пистолет. Рамазан! Не стрелять! – скомандовал властный и сильный голос. Слон без труда узнал голос Мамонта. – Это мой родной брат-близнец.

Граната попала в камень-валун за спиной младшего сержанта. Осколки срикошетили, и, хотя слегка погасили рикошетом свою начальную скорость, все же ударили спецназовка в руки, не защищенные бронежилетом.

Следом за очередью раздался истеричный предсмертный крик бандита, а потом, уже неприцельно, выстрелил гранатомет. Бандит, видимо, успел нажать на спусковой крючок.

А с голыми кулаками что можно сделать против четырех автоматов! Затылок прикладом ему, естественно, разбили, но это уже в машине, после драки.

Но кем был его сосед в действительности, Мамонт не мог догадаться, даже принимал его за специально подселенного в барак «стукача», с которым давно уже пора бы разобраться.

Фразу: «Я не хочу с тобой разговаривать» никогда не произносят коты и настоящие мужчины. Зато ею охотно пользуются женщины. Но если жена в гневе заявляет мужу: «Я не хочу с тобой разговаривать», это не означает, что она замолчит. Нет, она разразится длинной речью, а роль молчаливого слушателя достанется мужу.

В каждый новый роман наша няня падает, как шаловливый щенок с обрыва в реку. Собачка выплывает на берег и опять бежит на край ямы. Ей очень нравятся мгновения полета в воздухе. Это так здорово! Уши хлопают по ветру, хвост трясется, воздух щекочет животик. Правда потом плюхаешься в реку, а вода холодная. Ну ничего, надо быстренько выскакивать, отряхиваться и повторять полет.

В молодости у тебя лицо, которое подарили родители, а в зрелости то, что сама заработала. Можно нарумяниться, напомадиться, но красивой не станешь: взгляд злой, при виде чужого нового платья личико перекашивается от зависти. А можно просто умыться, слегка напудриться и стать красивой: вокруг глаз морщинки от улыбок, ты радуешься новому платью подруги. Зло уродует людей, а добро делает их красивыми

Кот сел на задние лапы, прижался к полу, потом подпрыгнул, задрал хвост трубой и в секунду оказался на груди гостьи. Сергеева обняла британца и уткнулась лицом в его шерсть. Альберт Кузьмич обхватил ее голову передними лапами и жалобно замяукал.Краузе швырнула на пол веник и сковородку и начала всхлипывать, у меня защипало в носу.– Ни один мужчина меня так не любил, как кот Таню!

Хорошие манеры Соловья-разбойника позволяют ему съесть кого-то с помощью ножа и вилки, а потом проявить милосердие, и похоронить косточки сожранного со слезами на глазах.

Если женщина решила осчастливить мужчину, то ему спасения нет, поймает и осчастливит.

Налин было странно наблюдать, как этот муж-чина, на протяжении двенадцати лет являвшийся пылким любовником, молившим ее подарить ему свою плоть, и защищавший ее от жестокого мира, вдруг превратился в грозного и опасного зверя. Только сейчас она наконец поняла, почему все другие мужчины относились к нему с таким по-чтением, почему боялись его.

— Старик слишком жесток. Сейчас другие времена. Риск больше, чем может оказаться вы-года. — Нет, если четырьмя бандитами займутся Винсент и Пити, — возразил Пиппи. — Как ты смотришь, Винс? — Джорджио, — отозвался тот, — ты должен поговорить со стариком. Пусть заработают, вернут долг и идут себе с миром. Если же мы их закопаем, денег нам не видать.

Дон Доменико привел свою Семью к вершинам могущества. Он добивался этого с жестокостью, достойной Борджиа, хитростью Макиавелли, по-множенными на чисто американскую практич-ность и предприимчивость. Но превыше всего стояла патриархальная любовь к сподвижникам. Добродетель должна быть вознаграждена. Ущерб — отмщен. Средства к существованию — обеспе-чены.

— Тебе не поверят, — возразила Молли. — Тогда я это сделаю. — Прекрати говорить глупости, Эрнест, — дру-желюбно промолвила Клавдия. — Тебе всего пятьдесят шесть лет. Слишком рано умирать из-за денег. Ради принципов, ради своей страны, из-за любви — еще куда ни шло, но только не ради денег.

Убедившись в том, что уже попал в кадр, Сканнет плеснул жидкостью из бутылки прямо в лицо Афине Аквитане. — Отведай кислоты, сука! — выкрикнул он, а затем посмотрел прямо в объектив камеры, напустив на себя серьезное, полное достоинства выражение, и добавил: — Она заслужила это.

Баллаццо понял намек. Дон Доменико скор на расправу. Наказание приходит даже без преду-преждения. И всегда одно — смерть. Впрочем, как еще поступать с отступником? После этого дон отпустил Баллаццо, но, про-вожая Пиппи до дверей, уже у самого порога помедлил, а затем притянул племянника и про-шептал ему на ухо: — Не забывай о нашей с тобой тайне. Храни ее до самой смерти. Я не давал тебе приказа.

Он влюбил ее в небо, подарил ей крылья. Он дал ей больше, даже не догадываясь об этом.

Он прекрасно помнил, как они лежали с Адель в таком поле и казалось, что счастье только начинается. Но у них все еще впереди. Это тоже судьба, что он снова в этом месте.

Нет, Адель не было стыдно за прошлое! За любовь не может быть стыдно!

Он прожил с Патрицией пятнадцать лет, но так и не научился читать по ее глазам. А тут... даже слов не надо! Стоит только взглянуть в серо-голубые глаза, чтобы понять, что их обладательница волнуется.

Почему-то она увидела лицо Марко: он улыбался, в его глазах играли искры, когда он смотрел на самолеты. Она еще помнила, с какой любовью он рассказывал об их отличиях. Он передавал эту любовь ей с каждым поцелуем во время взлета.

Чудовище видит меня сквозь тонированные стекла, оно узнает меня в любом обличье, найдет меня по следу, по запаху, оно не оставит меня в живых. Оно заберет у меня мое дитя, оно убьет меня. Оно не пощадит…

Что я вообще натворила, черт возьми? Как могла так потерять голову? И как все исправить, если он уже ушел?

Новый поцелуй был терзающим и острым. Он был настойчивым и обжигающе горячим. Таким волнующим, что по моей коже разбежались мурашки. И вдруг на меня обрушился весь мир: с его раскаленным в воздухе запахом страсти, с шумом листвы, пением птиц, гудением машин вдалеке, яркими солнечными лучами и стрекотом насекомых.

Я поцеловал Полину, и мне захотелось большего. Чтобы ее глаза смотрели только на меня, чтобы мысли были обо мне, чтобы ее тело желало только меня. Но больше всего я хотел ее сердце, потому что уже тогда понимал: ее любовь излечит меня. Любовь излечивает вообще от всего. Она даже из чудовища может сделать вполне нормального человека.

У меня не было никаких женщин после тебя. Ни одной, – признаюсь я, когда она немного успокаивается. – Я любил тебя. Я думал, что потерял тебя. Я оплакивал тебя каждый день. Я скучал. Я и сейчас люблю.

Незадолго до смерти моего сына принцесса Диана навещала его в больнице. Чтобы изменить отношение к СПИДу, она снимала свои встречи с пациентами. В конце она спросила, нет ли в отделении тяжелых пациентов для встречи без камер. Одним из них был Генри. «О, мэм, — улыбнулся ей он, — у нас с вами есть нечто общее. Барбара Барнс была моей няней, прежде чем заняться воспитанием принцев Уильяма и Гарри».

Мы раздали викторианские платья местным жителям Мюстика, не признавшись в том, что это очень старомодные костюмы. Не уверена, что появление королевы произвело на них впечатление — думаю, они ожидали увидеть королеву Англии в мантии и короне. Спустившись на берег, Елизавета II сказала принцессе Маргарет: «Я не думала, что Мюстик — это викторианская машина времени».

Принцесса Маргарет перестала заглядывать в собственные ящики, предоставив это горничной, потому что Тони имел привычку оставлять ей небольшие записки типа: «Ты похожа на еврейскую маникюршу, и я тебя ненавижу». Маргарет привыкла, что к ней относятся с предельным уважением — все ей кланялись и называли ее «мэм». Тони это обижало, и он выплескивал свое раздражение в коротких грязных записках.

Как наследный граф-маршал, герцог Норфолк уже организовывал коронацию Георга VI. У него все было строго определено: 94 графика — каждая часть церемонии коронации Елизаветы II была расписана по минутам, все движения и перемещения. Он учел даже такую мелочь, что его собственную лысину нужно несколько раз припудривать, поскольку церемонию планировалось снимать с воздуха.

Я переворачивала страницы, хмурясь на неразборчивое зеркальное письмо да Винчи, и с интересом рассматривала рисунки и чертежи. Моя семья владела этим сокровищем не менее двухсот пятидесяти лет. К сожалению, пришлось его продать — деньги нужны были на содержание поместья. В 1994 году рукопись приобрел Билл Гейтс. Лестерский кодекс стал самой дорогой книгой в мире — и в нем сохранилась моя ДНК.