Усолье-Сибирское - из тех редких городов, что радуют слух нетривиальным названием, отражающим самую суть поселения, его историю и современность.

Мои дети считают себя вполне параноидальными. Но они никогда не будут параноиками в достаточной степени – настолько, чтобы предотвратить все, что может случиться с ними. Самоуверенность может быть гибельной.

Откидываю дверцу ящика – и вижу размытое движение еще до того, как слышу шипящий перестук. Инстинкт заставляет меня отскочить назад за миг до того, как змея атакует. Я делаю несколько быстрых, неловких шагов прочь; змеи могут ударять почти на всю длину своего тела. Она промахивается на несколько дюймов, втягивается обратно и начинает сердито завязываться узлом внутри. Змея. В моем почтовом ящике.

– Гвен? Открываю рот, но не могу издать ни звука. Отворачиваюсь от этих воспоминаний, засовываю их поглубже, захлопываю металлическую дверь и запираю на карикатурно огромный висячий замок. Но я все еще вижу улыбку Мэлвина – одну улыбку, как у Чеширского Кота – и смотрящий на меня мертвый стеклянный глаз камеры.

Лучше сражаться с воображаемыми демонами, чем встретиться с настоящими.

Я не обязана защищать свое право на существование. Мое прошлое ужасно. Моя душа и тело покрыты шрамами. Поверить не могу, что позволила втянуть себя в это шоу. Я подвела своих детей. Дрожа, пытаюсь справиться со слезами. Я думала, что положу конец нашим проблемам, а вместо этого просто устроила из них развлечение для публики...

– Очень плохо, что вы не смогли найти позитивный способ выразить свое горе, миссис Тайдуэлл, – говорю я без всякого потаенного смысла. – Я скорблю о том, что случилось с вашей дочерью, и желаю вам удовлетвориться уже свершившимся правосудием. Ее убийца мертв. – Один из них, – рявкает Миранда. – И еще одна осталась.

Ума не приложу, почему из всех дорог ты выбираешь лезвие ножа

Зачем ты ищешь в ненависти то, чего не нашел в любви?

Если ты – враг самому себе, то ты же и враг своего врага. Круг замыкается, и что такое ненависть, как не другая сторона любви? Две стороны одной монеты.

Все то, что называют нечистью, меркнет порой перед тем, что таится в глубине людской души. Хотя, там есть и свет. Не бывает света без теней.

Важно, чтобы сходились ценности, а не интересы.

Компромиссы - это то, что необходимо в отношениях.

Наша задача - дать возможность детям с детства понимать ответсвенность за свои действия и бездействия.

Если вам скучно разгоаривать, ваша пара обречена. У вас может не быть общих итресов, вы можете быть диаметрально противоположными персонажами, но если вы умеете разговаривать, это очень круто.

Девушки, не обманывайте себя. А если вы чувствуете, что уже "пора", берите все в свои руки.

А в отношениях сильный мужчина тот, кто может позволить своей женщине быть настоящей.

Но я не боюсь умереть. Может, дети умирают, чтобы их родителям стало легче. Если меня не станет, моя мама сможет еще раз выйти замуж и родить здорового ребенка.

Я вдруг ясно поняла, что в любой момент может случиться что-нибудь страшное. Например, можно вдруг начать заикаться. Так, что слова из себя не выдавишь. И никто, совершенно никто не будет в этом виноват. И никто не понесет наказания. А еще я убедилась в том, что самые ужасные расправы достаются тем, кто их вовсе не заслуживает.

Родители и воспитатели считали, что излишняя эмоциональность у ребенка — признак психического нездоровья. Нормальный ребенок должен быть послушен и тих. Он не имеет права кричать, орать, плакать, громко смеяться, грустить. Из нас с младенчества выбивали все эмоции и присущий только детям интерес к жизни.

. …родители заводят новых детей, когда старшие надоедают. Моя мама завела мне брата, чтобы я стал более ответственным и перестал быть эгоистом. Но теперь она занята не мной, а братом. Так что она для себя его заводила, чтобы забыть про меня.

Нет, я знаю, жаловаться нельзя. И надо всегда говорить «спасибо». Потому что мы пока маленькие и ничего не понимаем, а потом поймем, когда вырастем. Что поймем — непонятно, но поймем.

Мне даже казалось, что всем детям, когда они становятся взрослыми, промывают с хлоркой мозги. Чтобы стереть все воспоминания о собственном детстве, не помнить, как были детьми и что чувствовали.

Я сидела на полу возле душа, упираясь лбом в колени, и гладила рукой пушистый коричневый коврик. Я на работе, — говорила я себе, — у меня нервный срыв, а я на работе.

Самым неприятным в зависимости от государственных дотаций было то, что они превращались в штрафы, стоило нашей жизни немного наладиться. Если я превышала нижнюю планку доходов хоть на пару долларов, то теряла сотни в виде пособий. Мне не оставляли возможности накопить денег. Система держала меня в тисках, топила, не давая выбраться на поверхность.

Терпеть недомогание и боль стало моим обычным состоянием. Но почему у моих клиентов возникали те же проблемы? Казалось бы, доступ к качественной пище, членство в фитнес-клубах и дорогие врачи гарантировали человеку здоровье. Наверное, стресс от обладания двухэтажным домом, неудачного брака и поддержания иллюзий собственного величия разрушал их организмы так же, как бедность — мой.

Опустившись на колени перед унитазом и увидев, в каком он состоянии, я подскочила и бросилась прочь из дома. С меня хватит! Даже тройной оплаты было мало за то, что мне приходилось делать. На полу в главной ванной трейлера, вокруг унитаза, застыли лужи давнишней мочи. Внутренняя сторона сиденья, ободок и верхний край унитаза были покрыты дерьмом и оранжево-желтыми следами рвоты.

Я протирала пыль, убирала грязь, пылесосила полы — но оставалась невидимкой. Складывалось впечатление, что я знаю своих клиентов лучше, чем их самые близкие родственники. Я знала, что они едят на завтрак, какие передачи смотрят, когда болеют и чем. Я следила за их жизнями по отпечаткам на кроватях и салфеткам на ночных столиках. Я знала их, как никто другой не знал — и не мог бы узнать.

Став матерью, я большую часть времени ощущала себя в подвешенном состоянии, словно не осмеливалась нащупать под ногами твердую почву, опасаясь тут же лишиться ее. Каждый раз, когда у нас появлялось что-то свое — стены, потолок, крыша над головой, — я ждала, что мы вот-вот все потеряем. Моей задачей было пережить новый крах, отряхнуться и опять браться за дело.

Сайлас уложил мертвую Флик на траву. Она была такой хрупкой, такой худой, что он различал под кожей буквально каждую косточку, каждый сустав, каждое изящно изогнутое ребро, и его сердце снова наполнилось любовью.

Прошел почти месяц с тех пор как Айрис видела картину в последний раз. Сейчас, глядя на нее, Айрис спросила себя, как она могла сомневаться в том, что Луис ее любит? В каждом его мазке, в каждой линии сквозили такие безграничные нежность и любовь, что ей стало жарко. Это была не просто картина. Это было признание.

Айрис рассмеялась и бросилась бежать, с каждым шагом погружаясь все глубже в прохладу и свежесть апрельской ночи. Трава чуть слышно шелестела под ее туфлями, грудь вздымалась, натягивая лиф слишком узкого платья, но Айрис не замедляла шага. Этот безумный бег в темноте дарил ей ощущение небывалой свободы, и она наслаждалась им так, словно была птицей, парящей в небесной синеве.

Необходимо хранить спокойствие. Нужно быть умнее тех, за кем следишь. А еще следить за выражением своего лица. За тоном голоса. В этом я тоже очень хорош. Выражение лица. Тон голоса. Так что вам не догадаться, за кем я слежу. И почему.

Хуже всего, понимает Сара, все еще глядя на холодный чай, что она даже не помнит, чтобы ей всерьез хотелось умереть. Не помнит вообще, о чем думала, принимая таблетки. Просто перепугалась – что может всплыть на новом телеобращении. И всем станет известно, что случилось в поезде. Что на самом деле произошло в клубе…

– Мы просмотрели записи с камер наблюдения, Сара. Из клуба. – Голос детектива звучит жестче. – К сожалению, не все камеры работали. Но там есть кое-что, чего мы не понимаем, Сара. И нам позвонила свидетельница. – Свидетельница? – Женщина с поезда. Сару охватывает дрожь. Разоблачение. Мороз по коже. Кровь отливает от ее лица.

Во втором вагоне я стукаюсь о сиденья – бьюсь, бьюсь, бьюсь бедрами и нащупываю телефон в кармане жакета, проходя через автоматические двери в тамбур. И тут слышу их. Никакого стыда. Даже не пытаются вести себя тихо. Занимаются этим громко и гордо, в туалете поезда. Как животные в брачный период.

Генри чувствует, как задрожали его губы. Он смотрит на мерцающие огоньки – и снова видит Анну, бегущую впереди, в пальто поверх розового школьного платьица, с букетиком в руке. Скоро придет Кэти, офицер по связям с семьей. И Генри понимает: всё, достаточно. Ему придется поговорить с полицией. Открыть всем правду.

Мне нравится, что ее грызут сомнения. Вот почему мне нравится следить за людьми. Вот почему я должен это делать. Даже не помню, как все началось. Только знаю, что это важно. Нужно следить, потому что это крайне важно – понять разницу в поведении человека, знающего, что за ним следят, и не знающего о том.

По крайней мере, теперь мы знаем, где они намерены начать использование похищенного проекта мисс Сильвиеры. – Где же? Бейли кивнул в сторону сестры Беатрисы, указывая, что эта информация исходит от нее. – Во Франции. Мара нахмурилась. Во Франции? – Мы не знаем, как и зачем… – Бейли обвел встревоженную группу взглядом. – Но они хотят уничтожить Париж.

Тодор вытер нож о рубашку убитого и повернулся к своим людям. – Maleficos non patieris vivere! – сурово и торжественно произнес он. Все молча кивнули: приказ был ясен. «Ворожеи не оставляй в живых».

– Что это значит? Чего вы хотите? Ответом ей было тягостное молчание. Визитеры расступились, открывая девятого человека, явно своего лидера. Ростом более шести футов, в красной рясе с черной повязкой на глазах. Вместо оружия он нес в руке толстенный книжный том в потертом кожаном переплете. Золотые буквы на обложке гласили: «Молот ведьм».

– О ком речь? – Святую Колумбу почитают в моих родных краях, – объяснила Мара, не сводя взгляда с карточек. – Но кто она? – настаивала Карли. Девушка повернулась к своей подруге. – Святая покровительница ведьм.

Через несколько дней я пробрался в клетку и стащил из запертого ящика первое издание «Фрэнни и Зуи» с автографом автора. Я решил любить эту книгу больше, чем «Над пропастью во ржи», просто чтобы не быть как все. И я любил ее, Бек. Временами специально открывал первую страницу, только чтобы потрогать подпись Сэлинджера. Любому другому пришлось бы заплатить за это 1250 долларов. А я ничего не платил

Не бойся, я не брошу тебя за то, что ты захаживаешь в раздел объявлений «Случайные связи» – именно так ты и нашла того волосатого извращенца. Он не твой парень, и это уже плюс. Минус, моя милая, в том, что когда ты приглашаешь к себе в дом незнакомых любителей порки, твои шансы быть убитой экспоненциально возрастают.

Я могу убить тебя, и ты это знаешь, однако тебя трясет от возбуждения. И ты такая сладкая на вкус, и мы можем продолжать бесконечно. Ты растворяешься во мне, а я изгоняю из тебя дьявола, ставлю восклицательный знак. И ты кончаешь по-настоящему, без обмана, ты бьешься и говоришь на непонятных языках. Бесы выходят из тебя, а я вхожу. Ты моя. И я твой.

«Прошло семь часов и шестнадцать дней с тех пор, как ты отняла у меня свою любовь». Гениальная строчка. Обыватель никогда так не скажет: сначала часы, а потом дни. Поэт – другое дело. Он меняет мир «такими маленькими руками».

Твиты ты пишешь чаще, чем рассказы. Поэтому и магистерскую степень получаешь в Новой школе, а не в престижном Колумбийском университете, куда тебя не взяли. «Отказ – блюдо, которое лучше подавать по почте. Так его хотя бы можно порвать и сжечь. #не_взяли_в_Колумбийский_университет #жизньпродолжается».

Оставляю книгу на тротуаре. Перевожу дыхание. Ведь ты отшила меня, Бек. Мистер Муни был прав: я не смогу сам управлять магазином. Я не бизнесмен, а поэт. Еще четыре остановки, одна пересадка, три квартала, две улицы и один лестничный пролет, и мы встретимся с Бенджи. Надо только вспомнить, куда я спрятал тесак.

Несмотря на все ужасы, произошедшие этой ночью, несмотря на горы трупов за окном и тысячи крылатых демонов, несмотря на жуткую вонь, несмотря на проблемы, которые предстояло решить, она получала удовольствие от теплого осеннего дня.

Неважно, что есть реальность, а что иллюзия. Твоему мозгу все равно, видит он галлюцинации или реальные объективные вещи. И то и другое он воспринимает как реальность. Важно только то, как ты реагируешь на эти вещи, остаешься ли ты человеком в критических ситуациях или нет.