Дубов вернулся на свое место, разложил на столе папки с материалами по Нагонии и, достав ручку, начал вчитываться в строки; ручку теперь он держал строго вертикально, замечание ЦРУ учел; кадры получались со срезанным верхом и низом, а в Лэнгли ценили не то что строку — запятую.

На аэродроме, возле трапа самолета, прибывшего из Нагонии, Константинова встречал полковник Коновалов: — Мы нашли за эти сутки Винтер, Константин Иванович, — сказал он. — Только мертвую. Ее хоронят сегодня.

Славин посмотрел в зеркальце: черный «мерседес» шел следом, и было в нем четыре пассажира. «Ну что ж, — подумал он, — давайте погоняем, ребята. Зря вы только затеяли это. Зря».

К вечеру подразделение Коновалова, изучавшее тех работников ЦРУ, которые были выявлены контрразведкой, установило, что прошлой ночью второй секретарь посольства Лунс выехал из дома на Ленинском проспекте и, запутав чекистов, следовавших за ним, оторвался от наблюдения в 23.40.

Архипкин услыхал, как один из полицейских крикнул что-то мужчине за оградой, потом все они побежали; рванул с места джип. Архипкин подцепил граблями сверток, перебросил его на советскую территорию; мужчина счастливо улыбнулся и бросился в узенький переулок.

Опер бросился напролом, отдирая от себя цепляющиеся короткими отростками ветки. Женщина уже выкатилась кубарем с края живой изгороди и неожиданно ринулась прямо на дорогу под мчащиеся по асфальту автомобили: - Помогите! Убивают!

Бросок! Кусок кирпича полетел вперед в черноту и с глухим стуком ударил бегуна по ногам. Тот с грохотом упал на землю. Гуров тотчас же прыгнул вперед из своего укрытия, в несколько шагов настиг лежащего и придавил его коленом.

Краем глаза Лев успел зацепить в зеркало заднего вида грязно-белую иномарку с побитым передним бампером. Она то и дело вызывала недовольство остальных водителей, перестраиваясь из ряда в ряд и провоцируя неожиданными скачками возмущенный перезвон клаксонов.

Сейчас голова его кипела от размышлений: «Значит, не только мигающая лампа, но и еще и странные звуки в пустой квартире». Только сейчас привидение, демон или что это было, вызывало у Гурова злость.

На похоронах сыщик лишь на минуту позволил себе расслабиться, когда коснулся бархата гроба, где лежал умиротворенно покойник в строгом черном костюме. Из кармана кокетливо выглядывал белоснежный платок, а в сложенные пальцы был всунут кругляш белого медальона.

Гуров застыл: окно с плотными шелковыми шторами горело зеленым пятном включенной лампы, которая, он точно знал, стоит на небольшом журнальном столике у окна, подсвечивая белые страницы журнала в руках Олега Митрофановича. Только пенсионер мертв, а квартира опечатана!

Логунов взял прицел низковато и снес вместе с пулеметом и стрелком часть крыши. Доски и тело между ними рухнули за почти двухметровый забор, да так, что немец распластался кровавой лепешкой на белом снегу.

Конечно, пулеметы бессильны пробить броню, но как же трудно сохранять внутреннее спокойствие, когда в лицо несется рой смертоносных снарядов. Они будто густой град, оранжевый и страшный, выбивают жуткую дробь по железным бокам танка.

Пушка сработала. Выстрел! Танковый снаряд попал точно в брюхо снижающегося бомбардировщика, от чего тот вспыхнул огромным огненным шаром, разлетелся в стороны черно-оранжевыми осколками и с воем рухнул, накрыв собой маленькое кострище.

Ракета прочертила плавную дугу по левому флангу зависшего «юнкерса», вспыхнув прямо под крылом. Немецкий летчик сразу среагировал, снова набрал высоту и направил самолет к месту, откуда был выстрел. Он свалился на крыло и круто бросился вниз по ложному ориентиру.

Вокруг толпы в несколько тысяч человек двигалось кольцо из рядовых с автоматами в руках. За колонной следовал строй из фашистов. У них на поводках захлебывались от лая овчарки.

Ольга, сунув руку за отворот куртки, еле сдержала крик от ощущения липкой, еще теплой крови пропитавшей одежду. Комсомольский билет, красноармейская книжка разбухли и начали сворачиваться под бурыми разводами.

Степан перехватил руку, заломил ее за спину лейтенанту. Сержант даже не пытался нажимать на спусковой крючок, и затворную раму не стал передергивать. Он отсоединил магазин, чтобы пустой заменить на полный.

Микула схватил ее, затащил в комнату, там и ударил ножом. Раз-другой… Он психовал, поэтому бил без разбору, в грудь, в ногу. Бил, ничего не соображая… Но тогда почему на его футболке не было крови? Или, может, подслеповатая соседка не заметила?..

Роза по-прежнему лежала в луже крови в гостиной. Зрелище в высшей степени душераздирающее, и плакать хотелось, и стонать, но Степан смог взять себя в руки. Розы больше нет и не будет, но ее убийца должен понести наказание.

Рука резко пришла в движение, кулак мгновенно сжался и врезался бандиту в переносицу. Этого хватило, чтобы нокаутировать противника. Микула сел на задницу, а Степан, выхватив из кобуры пистолет, направил его на бритоголового «быка».

Мелкий тут же врезал ему ногой в живот. А коренастый, присев, рубанул кулаком в челюсть. В глазах потемнело, но Грамотей все-таки смог подняться и даже выдержать очередной удар.

Из «девятки» вышли двое. И если один плотный, то другой худощавый, щелчком в нокаут отправить можно. Грамотей даже не стал вытаскивать свой «ТТ». Ни к чему светить ствол, когда он мог сделать этих двоих одной левой.

Несложно догадаться, что в рамках общего противостояния СССР и США главной идеей правительства «черных полковников» был воинствующий антикоммунизм. И это несмотря на то, что компартию в Греции запретили еще в 1949 году.

Первая мировая война длится на тот момент всего лишь один день, боев еще не было. Не может быть ожесточения и страшной горечи многочисленных потерь. Однако германская армия берет заложников, устраивает расстрелы, грабежи и бесчинства.

Едва территорию освобождали от гитлеровцев, Чрезвычай¬ная государственная комиссия принималась описывать их злодеяния. Привести их тут целиком просто невозможно. Это тома, это целая летопись ужасных преступлений. Вот, к примеру, Латвия. Концлагерь Саласпилс.

А теперь вернемся к романтической истории главного «политического долгожителя» — британской королевы Елизаветы II. Ее коронация была назначена на 2 июня 1953 года. Для участия в международном военно-морском параде в честь этого события были приглашены и советские военные моряки.

Схватиться за оружие и дать отпор убийцам смогли лишь некоторые русские военные, и уж тем более не оказали сопротивления гражданские лица. Всего в Варшаве было злодейски убито 2265 русских воинов. Взятые в плен 1764 солдата и офицера Киевского гренадерского полка позднее были «борцами за свободу» умерщвлены, так сильна была их ненависть к России и русской армии.

Никогда в России не казнили военнопленных, не расстреливали без суда, не было издевательств и пыток. Благородные нравы того времени не позволяли? Нет, дело не во времени. Дело всегда в людях и в том менталитете, который они впитали с молоком матери.

– А что мы можем поделать, если свидетелей нет? Они или убиты, или запуганы и молчат. Рано или поздно стервецы попадают в клетку. Но до этого успевают пролить кровь ведрами. У Коломбата, что сидит сейчас в Лукьяновской тюрьме, только доказанных жертв пятнадцать.

Лыков, конечно, слышал. МВД много лет получало из Минфина сверхсметные кредиты на содержание специальных отрядов, стоящих на границе Персии с Афганистаном. Якобы эти силы служили санитарно-эпидемиологическим кордоном, не допускавшим проникновения чумы в дружественную нам Персию.

В управлении поднялся переполох. Случай был из ряда вон: фартовый проник в ряды полиции и семь месяцев получал сведения обо всех секретных операциях. Люди Андреева рассердились не на шутку. Уже через сутки они отыскали Гаврилу в Подгорно-Жилкинском селении.

Лыков кое-что уже знал про «святого старца» и тоже полагал, что таких людей при Дворе быть не должно. Разговоры подобно этому ходили по Петербургу не первый год. Но от Филиппова он слышал такие слова впервые.

Первое нападение случилось 3 июня, когда Лыков еще состоял под судом и ждал оправдания. Восемь человек ворвались в лавку на Большой Белозерской улице под вечер, когда сиделец подсчитывал выручку. Дали рукоядкой нагана по голове, выхватили кассу и ушли вразвалку. Потерпевший никаких примет вспомнить не смог.

Лыков третью неделю как восстановился на службе. В начале 1912 года он угодил по ложному обвинению в Литовский тюремный замок. Друзья сумели доказать его невиновность лишь к лету. Ошельмованный сыщик вернул себе дворянство, чин и ордена, а вот прежнее место ему пришлось отвоевывать.

Молодой сержант с удивлением уставился на визжащую самыми грязными ругательствами растрепанную ведьму, в которую превратилась милая студентка-скромница. Вдвоем с Гуровым они с трудом скрутили беснующуюся девушку и засунули в служебную машину.

Дебошир начал поднимать руку для следующего выстрела, когда Лев ударом ноги откинул филенку двери, рукой резко припечатал стрелка в живот и ребром ладони сделал движение вверх, отчего мужчина сначала согнулся, а потом рухнул на пол.

- Ищите эту суку! - взревел мужчина. - Она у меня два миллиона украла, тварь! Давайте, ищите, менты поганые! Я помощник депутата, я вам устрою, всех сгною, если не найдете эту шлюху!

В узкую щель было видно, что в клетке для задержанных сгрудились испуганные люди, Колодин застыл под соседним столом, а по пятачку холла, шатаясь, бродит пьяный мужчина с пистолетом в руках.

Опер присел рядом с девушкой на корточки, помогая собрать вещи. Пудреница, расческа, губная помада, ключи от машины, россыпь визиток - ничего криминального или подозрительного. Даже презервативов, неизменного атрибута для ночных жриц, не было.

Молодой сотрудник выглядел просто кошмарно: бледное лицо, набухший нос, отекшие глаза с красными воспаленными веками. Черновец заходился в страшном кашле, пытаясь что-то написать в своих бумагах.

Бойцы находились на своих позициях. Но они уже ничем не могли ему помочь. Все пятеро были заколоты одинаково – ударом кинжала в сердце. И никто как будто бы и не пытался оказать сопротивление. Словно находились в глубоком сне…

Реакция его была молниеносной. Качнув тело в сторону, Архипов вскинул пистолет навстречу автоматному дулу, краем глаза отметив, что лейтенант с бойцами попадали на пол там, где стояли.

Шульга выскочил наружу и помчался прочь от этого страшного места. Ветки секли тело и больно хлестали по лицу, сучья рвали в лохмотья обмундирование, но он всего этого не замечал и бежал гонимый необъяснимым ужасом.

Вахтер кинулся к камере. Кровать была аккуратно застелена, словно и не лежал на ней никто. Наручники двумя блестящими колечками блестели на одеяле. Следов распила и иных механических повреждений на них не было.

Архипов отстранил проводника и рванул на себя дверь. Ветер из распахнутого настежь окна отчаянно полоскал оконную шторку и метал по купе перья из простреленной подушки. Подушка эта валялась на полу, а на полке лежало неподвижное тело с бурым пятном на груди.

В застывшем взоре фюрера было нечто колдовское. Лицо его вытянулось, а во внезапно расширившихся карих зрачках, казалось, мистическими сполохами буйствовал желтый огонь. Мгновение спустя Гитлер перевоплотился в обычного человека.

Сдав Крячко на руки врача и медсестры, которая начала суетиться вокруг раненого и осторожно разувать его, оперативники вышли в коридор. Лев Иванович вопросительно посмотрел на Антона, ожидая продолжения рассказа.

– Лев Иванович, это Антон, – услышал Гуров в трубке голос Варежкина и не на шутку перепугался. – Мы в парке, что справа от здания. Станислава Васильевича ранили. Нужны носилки.

Когда Петровский подошел к толпившимся людям, снег на фигуре Щелкунчика растопили уже наполовину, и видно было, что мужчина, лежащий в снежном саркофаге, был полностью, если не считать черных мужских носков, раздет.