Капитан как бежал вперед, так и упал лицом на дорогу, в дополнение к пулевому ранению в грудь чуть ниже шеи, заработав кучу порезов лица шлаком, рассыпанным по дороге.

Но в этот момент прозвучал второй громкий выстрел, и у всех на глазах голова капитана оторвалась от туловища, и покатилась под уклон, а потом остановилась у корней старого и мощного дуба.

Подполковник полиции, что так безрассудно высунулся из бронетранспортера, желая побаловать себя несколькими глотками свежего горного воздуха, откинулся в неестественной позе на башню БТРа, продолжая руками цепляться за открытую крышку люка.

Выстрел прозвучал неестественно громко и неожиданно, вызвав громкое карканье ворон, и безудержный треск сорок, смешанный с треском дубовых веток.

Шкурник объявил, что водка его забирает слабо. Потому на столе теперь непременно стояла объемная бутыль крепчайшего самогона. Из которой сейчас двое сообщников-душегубов исправно подливали в стаканы мутную жидкость.

А дальше все, как обычно. Выезд в степь. Предложение заночевать там – прямо под открытым небом. Распитие бутылочки. И заливистый богатырский храп жертвы, которую устроили в стоге сена, пожелав доброй ночи.

А Сева отправился подрабатывать фигурантов. Он страшно любил все эти розыскные словечки. И была у него заветная мечта – самому стать оперативником уголовного розыска. А что, из блатных туда брали, форму, галифе, кепку давали и револьвер. Вот это жизнь!

После первого убийства с кровавыми делами у Бекетова все пошло складно и ладно. Первый труп… Второй… Пятый. С каждым разом это дело давалось ему все легче. Главное, видеть в человеке просто животину, которую надлежит забить, дабы добыть хлеб свой насущный.

Работенка оказалась не такая уж простая и безопасная. На железных дорогах творился сущий бедлам, переходящий местами в настоящий ад. Огромные массы народа находились в неустанном движении. Люди ехали на войну или бежали от войны и голода.

Он спустился по гранитным ступеням Уралобкома в каких-то раздраенных чувствах. Да, южный климат и фрукты – это, конечно, хорошо. Да и Свердловск его ничем не держит – это не его родной город, хотя и прижился тут за три года. Но сколько же проблем свалится.

– Ну как… – сделал глупую физиономию Фигуркин. – На вашем дачном участке ведь нашли труп. Если в милиции посчитают, что тот, кого они арестовали, – Уткин, то труп, соответственно, будет признан носовским.

Но все-таки я не позволяла этим бессмысленным надеждам овладеть мной. Я прекрасно понимала, что происходит. Носов, испугавшись того, что он сделал, понес околесицу – стал выдавать себя за Устина.

Итак, У. умрет, а я останусь жива. И жалеть ни о чем не буду. Только о все том же злополучном времени, когда между У. и Нестором я выбрала первого.

Кому он нужен, этот Носов? Он и живым никому не был надобен, а уж мертвым и подавно. Да, да, с вероятностью девяносто девять и девять его никто не хватится. То, что он здесь у кого-то гостил, разумеется, чушь.

Отворил скрипучую дверь – и едва не закричал от ужаса. Бездыханный Носов лежал в сарае навзничь. На рубашке его расплылось огромное буро-красное пятно.

Воображаю, что это была бы за пара. Да он через месяц жизни с ней повесился бы. От сознания своей мизерности и полнейшего несоответствия такой шикарной женщине, как она.

После выборов брать власть нельзя. Лучше раньше, загодя. Государственный переворот — штука сложная, как бы не опоздать. Сначала, в июле, были еще не готовы. Потом, в конце августа, помешало корниловское выступление.

Но и это еще не все: семьи Керенских и Ульяновых в Симбирске связывали дружеские отношения. Папа Керенского — Федор Михайлович, после смерти отца Ленина — Ильи Николаевича по мере своих сил принимал участие в судьбе его детей.

Для самой французской армии поспешное наступление закончилось печально: огромные потери и полная деморализация. Зато обещанное обескровливание собственной армии проведено блестяще. Войска стали совсем небоеспособны.

Фон Шульц снова отхлебнул пива. Пожалуй, пора было выяснять мельчайшие подробности. И он спросил, а британец ответил. Новое правительство России контролируется союзниками. Его шаги прогнозируемы и определяемы.

Ощущение это знакомо каждому, кто когда-либо встречал на своем жизненном пути человека, который, говоря одно, делает совершенно другое. Режим Керенского на словах вводит невиданные ранее свободы и права, проводит реформы и преобразования, а под аккомпанемент красивых фраз уверенной рукой ведет Россию к гибели.

Первый звонок русской трагедии прозвучал 18 февраля: как и накануне «кровавого воскресенья», на Путиловском заводе вспыхнула забастовка. Предприятие это по-прежнему было не простое, а оборонное и выпускало продукцию, от наличия которой в окопах зависела жизнь или смерть русских солдат.

Когда я, Луис и еще двое ребят добежали до немца, тот в горячке боя, простреленными руками, пытался поднять автомат – наш ППШ с круглым диском. Удар прикладом отбросил его на снег.

Помню только озлобленное лицо японского офицера с катаной. Ещё помню, как я, закинув ППШ за спину, выхватил ножи. Все разведчики оказались разобщены и каждый из нас дрался сам за себя в толпе японцев.

На мосту ударил пулемёт. Спасло нас всё то же течение, протащившее нас под мостом. Мне по касательной зацепило пулей голову, Пинкевича ранило в плечо. Хорошо ещё, что немцы гранаты в воду не бросали. Мы бы всплыли как глушеная рыба.

Правой рукой резко поднимаю крышку люка в машинное отделение. Бросаю гранату, захлопываю. Всё, хана вам, ребятки! Моё «яичко» действительно не простое. Вокруг корпуса слабенькой немецкой гранаты изолентой прикреплены гайки. Шансов уцелеть нет!

Немец теряет равновесие, его разворачивает, и я бью его плечом от груди. С шумом он падает за борт. Оказываюсь за спиной другого матроса с финкой в левой руке, выхваченной с ноги при развороте. Волнообразным движением руки располосовываю ему горло.

И вдруг прямо по курсу, где-то в километре появились две большие тёмные точки. Ещё минута, и с этих точек, оказавшихся немецкими катерами, в нашу сторону понеслись светлячки трассирующих пуль и снарядов.

То ли Маркушина собралась на ночную прогулку, то ли пришла избить Полину. Ногами. Тело у нее крепкое, спортивное, возможно, она занималась каким-нибудь фитбоксингом...

Ее выпад оказался для мужчин полной неожиданностью, никто не смог удержаться на ногах, ни Максим, ни Чистяков. Но падая вниз с яруса на ярус они потянули за собой и Полину.

Маркушин запросто мог споткнуться и свалиться с обрыва. Но версия с несчастным случаем уже отпала. Местные оперативники отыскали свидетеля, который видел, как Маркушина толкнули в спину.

Смерть Чистякова не пугала. Ему сорок девять лет, он хоть и чувствовал себя молодым, но жизнь уже, можно сказать, позади.

Возникло вдруг желание разогнаться и толкнуть этого борова в спину. От одной только этой мысли Полину охватил ужас. Она не жестокая и умеет прощать, но, возможно, это темные силы овладели ее сознанием, и они требовали крови.

Стремительно шагнув к противнику, он размахнулся и выбросил руку вперед. Мужчина увернулся от летящего в голову кулака, но в ответ ударить не рискнул.

Он уже видел следующую цель – лежащего в крови совсем молодого боевика, который ещё подавал признаки жизни. Один из солдат Саида передернул затвор, чтобы выпустить пулю и добить его.

Егор, сидя на стуле, сгруппировался и вскочил на ноги. Привязанным стулом нанёс сильный удар в спину своего мучителя. Тот, не ожидая удара, отлетел вперед и сильно ударился головой о железную дверь, упал на пол.

Егор ждал, когда его поведут на казнь. Трезво оценивая ситуацию, он понимал, что помощи ждать неоткуда. Да и зачем?! Друзей он потерял, любимую тоже, родители… Вот родителей жалко!

Боевик вытащил из машины упирающуюся девочку лет двенадцати в синем платье и, прикрываясь ею, как щитом, стал палить из автомата по направлению стрелявших.

Через пару секунд, практически синхронно, ребята из засады произвели по одному выстрелу. Сидевшие на переднем сидении боевики дернулись и откинулись на руль и разбитое боковое стекло.

Расстояние между ними было приличное, рассчитанное по принципу «ножниц» для стрельбы по предполагаемому противнику. В маскхалатах, обложенные со всех сторон мхом, с тщательно замаскированными винтовками СВД, они не могли себе позволить даже пошевелиться.

«…женился почти сорок лет назад просто так, на авось (мама говорила: «наобум лазаря»), а выиграл жизнь и судьбу. Свое персональное, очень жаркое солнце выиграл»

«Вся жизнь раскатилась перед ним, как раскатывают красную дорожку: прямую единственную дорогу без вариантов, да и к чему они, эти варианты, я вас умоляю, когда и так все понятно?»

«Гуревич, дамский угодник, оставался галантным даже когда его сильно тошнило»

«…твоя безудержная идиотская эмпатия источает неуловимый запах, вроде ладана, и потому страждущие – как в храме – рвутся к исповеди…»