Лев Иванович даже немного растерялся, поначалу увидев перед собой столь интересный типаж. Авенир Исаевич и вправду выглядел так, словно был благородным старым дворянином девятнадцатого столетия, дожившим до наших дней.

Гуров растерянно посмотрел на Крячко: – Слушай, Станислав, а они мне нравятся – эти наши жулики! Да-да, нравятся! Я в них почти влюблен! Они же почти как Юрии Деточкины, но только работают в паре.

Крячко вошел в просторную гостиную и словно бы очутился в другой эпохе – в квартире конца тридцатых начала сороковых годов двадцатого столетия, но с современным шиком.

Нашел Лев Иванович Мишку у самых ворот храма Божьего. Он сидел, как и положено приличному нищему, на асфальте, подвернув под себя ноги, и когда кто-нибудь входил в зону его видимости, вставал на колени.

– Крячко, пить в такую жару коньяк – это значит приблизить себя к инсульту, – наставительным голосом изрек полковник Гуров. – Хотя дачка – это хорошо…

По радио допела одна оперная певица, следом пропела и закончила другая, заиграл Стравинский, Верди, Шуберт, закончился концерт Рахманинова, а Рамуте все продолжала стоять, склонив голову, наблюдая как шустрые капельки воды из душа перемешиваются с ее слезами.

Я кивнул ей в ответ. Улыбнулся краем рта и погладил животик своей неумолкающей любимой жены. Тот день запомнился нам обоим. Яркая, блистательная, непредсказуемая годовщина нашей свадьбы. Прошло ровно два года с того дня, как мы обменялись кольцами и назвали друг друга мужем и женой.

Федор зашел в кабинет. Московский следователь сидел за столом. Он был одет в гражданское. Пиджак серого цвета, черная рубашка, расстегнутая до груди в стиле киношного жигало. С модной стрижкой, с аккуратной бородкой, в очках с квадратной оправой, стекла которых наполовину затонированы бледно-синим цветом. Стройный, голубоглазый, с белозубой улыбкой.

Никита прошел следом. С такого расстояния он рассмотрел хмурое лицо художника. Его босые волосатые пальцы на ногах, его потертые джинсы, цвет которых невозможно было определить из-за слоя краски на них. Его мускулистые руки, плечи и странный взгляд. Этот взгляд.

Зеркальная ширма вращается. Р наблюдает, наслаждается нашей реакцией. В отражении вижу, как я, опоясанный вдоль и поперек веревкой, словно маринованный мясной рулет, готовый к отправке в духовку, повис, пристегнутый к жуткой конструкции, напоминающей огромные равноплечные весы. Толстые стальные прутья переплетаются между собой, соединяются посредине широкой прикрученной на болты пластиной.

Темно. Пахнет грязью, сыростью и гнилью. Мне знаком этот запах, так пахнут ночлежки бездомных. Так пахнут подвалы старых домов, дальние уголки автовокзалов. Так, кажется, пахнет само отчаяние. Что произошло? Где я? Почему?

И еще Самойленко Шадрову-старшую может уложить на спину. Но уже в другом смысле. И в жестких переплетениях судьбы. И с Котляром Шадрова таскалась, и Самойленко к ней похаживал, может, и Баштана привечала, баба она, в общем-то, с изюминкой и огоньком…

Капитан поднялся, глянул по сторонам. Шадрова и директор кафе опасности не представляли. Игнат вернулся к наручникам, которые валялись на полу, поднял их, взял бугая за ноги, подтащил к его дружку и пристегнул их наручниками друг к другу.

Спустился вместе с Пашей, склонился над телом. Уши пельмешками, светлые волосы, крупная голова, сильная борцовская шея, крепкие с заметной кривизной ноги. И волосы в крови, и одежда. Под глазом синяк, губа разбита, ссадина на подбородке. И полное отсутствие пульса.

У серьезных борцов травмы ушей обычное дело. Боец уходит от захвата, с силой трется головой о жесткую поверхность, в травмированных ушных раковинах образуются пустоты, которые заполняются кровью, тканевой жидкостью, которая застывает, принимая формы, близкие к уродливым.

Оружие для Игната предмет одушевленный, и сейчас, держа пистолет в руке, он ощущал свой «ПМ» так, будто он был живым существом. Стрелять он умел, одно время очень серьезно тренировался.

Четыре года назад здесь убили тетю Вику и ее соседа. Здесь же погибла и Лия. Жертвой жестокого убийцы стали еще два человека, Давид Ерогин тогда убил пятерых за одну неделю.

Она нырнула под массивный стол и возникла вновь, бережно прижимая к груди череп. Сняв с него крышку, она таинственно поманила гостя пальцем: - Глянь-ка. А это моя копилка. Я ее с собой возьму…

Станислав гнал, стиснув зубы, лишь изредка подавал голос, изрыгая страшные ругательства в адрес остальных машин, их водителей, светофоров, пешеходов, правительства, мирового правопорядка и прочего.

Наблюдательность и логика подсказали Даниилу, что лично лицезреть сию достопримечательность ему не удастся: как раз на предполагаемом месте ткань шорт у покойника зияла красным квадратом, густо пропитанным кровью.

Покойник безмятежно дрейфовал вверх спиной в уличной зоне своего собственного бассейна в своем собственном поместье, в клубах шикарного ароматного пара.

Он бросился на дверь. Дотянулся до тяжелого кресла, до дубового пуфа, все это сдвигал, подпирая, выстраивая баррикаду, и лишь потом, отдышавшись, вспомнил, что дверь запирается на ключ, а ключ – в замочной скважине. Даниил запер дверь и сполз на пол.

Зоя как следует ущипнула пухлыми пальчиками пухлую ручку, – нет, не спит. Внутри стремительно раздувалось пока еще маленькое гелиевое Счастье, раскаленное, как жало паяльника.

Наведя автомат на оперов, старший группы спецназа отрывисто скомандовал: - Никому не двигаться! Бросить оружие! Стреляем без предупреждения! Переглянувшись, неприятно удивленные Гуров и Крячко неохотно бросили пистолеты на пол.

- Полковник Гуров, Главное управление угрозыска! – Лев достал из кармана удостоверение. - Полко-о-вник… – старший группы спецназа язвительно хохотнул. – Если ты полковник, то тогда я – римский папа! Мне нужно настоящее имя, кличка, место жительства…

Слушая ее истеричный «спич», опера, мгновенно сориентировавшись, уловили появление на балконах у самой балюстрады справа и слева двоих мужчин в черной одежде с пистолетами наизготовку.

Каких-либо документов при нем не оказалось. Зато во внутреннем кармане ветровки обнаружилась сторублевая купюра, сложенная пополам, с надписью шариковой авторучкой: «На билет в ад!»

Старший опергруппы, представившийся как капитан Рогожин, осмотрев место захоронения, сделал вывод, что ему дней пять-семь – не более того. По его мнению, тело этого человека зарыли люди сведущие в маскировке.

На дне углубления, вырытого лисьими лапами, чернел рукав ветровки из кожзаменителя. А вот из рукава-то!.. Из рукава выглядывала кисть человеческой руки, уже частично обглоданная зубами лесной хищницы.

Сложно заметить, что удерживает в равновесии, пока не потеряешь опору под ногами.

Я хочу стать настолько сильной, чтобы мне больше никогда не пришлось бояться. Чтобы, если понадобится, заставить остальных бояться меня. И я хочу, чтобы ты меня этому научил.

Ты бесценна. Ты стоишь дороже всего золота в мире. И мир обязан тебе гораздо большим, чем то, что тебе было дано.

Я не понаслышке знаю, каково это – когда ты готов на все, чтобы выжить. Почти всю мою жизнь меня ставили перед выбором: быть убитым или убивать самому, и я выбрал жизнь.

Порой лучше обставить все так, чтобы люди вас недооценили.

Может, я и не обладаю даром превращать предметы в золото и убивать гнилью, но слова – самое могущественное оружие на свете, и я умело им воспользуюсь.

Первый выстрел Руслана ушел в пустоту, но на втором он успел выставить прицел чуть правее и его фугас по касательной ударил о длинный нос немецкой батареи. С высоты сыпанул сноп искр, и раздались крики ошарашенных артиллеристов…

Соколов закрутил настройки бинокля, чтобы пересчитать количество охраны, как что-то вдруг стукнуло его по носу, выбив из рук бинокль. Патруль засек! Обстрел!

Протянутый в руке пистолет ТТ уткнулся прямо в лицо немцу и выстрелом разнес голову. Больше в танке никого не было. Алексей снова щелкнул рычажком фонарика, слабом свете стало видно, что на кресле водителя лежал ничком танкист. Голова была залита кровью от выстрела.

Руслан ползком подобрался поближе и с размаху опустил приклад автомата на висок спящего солдата, потом выхватил с пояса кинжал, который достался от деда, и отточенным движением провел острым лезвием по шее.

- Давайте я, - он представил на месте офицера того ефрейтора, что обещал заставить Бабенко вычистить его сапоги языком. И с размаху залепил кулаком, так что из разбитой брови сразу же хлынул красный ручеек.

- Немец! - прошептал Логунов, прильнувший к оптике. Рука легла на гашетку пулемета, одно нажатие, и проклятый фашист будет подстрелен, но приказ командира четкий - огнь не открывать.

Бойцу оставалось уже немного, когда очередь трассирующих пуль вспорола его маскхалат. Ранение пришлось в нижнюю часть туловища. То ли от боли, то ли по инерции он на секунду запрокинул голову, затем упал лицом в снег.

Королёв резко развернулся и двумя коронными ударами вырубил обоих конвоиров. Те рухнули как подкошенные. А через мгновение в блиндаж полетела граната, похоронившая всех, кто там находился.

Женя и сам пытался всматриваться в стоявших на мавзолее людей. По правую руку от Сталина можно было различить Молотова, по левую — Берию. Остальных Ануфриев не мог разглядеть. Но обратил внимание, что Сталин периодически обменивается репликами то с одним, то с другим соседом.

Среди раненых оказался заместитель командира капитан Захаров. Он полулежал на лестнице телеграфа, прижимая ладонь к животу, откуда сочилась кровь. Рядом валялась пробитая осколком полевая сумка, которая и спасла капитана от смертельного ранения.

Возле диетического магазина, где недавно была длинная очередь, ползали и кричали десятки людей. На мостовой виднелись красные пятна. На проезжей части стояло несколько легковых автомобилей со спущенными скатами и побитыми стёклами.

7 октября бригаде было приказано сформировать отряд подрывников для минирования важных объектов и сооружений государственного и оборонного значения в Москве и на подступах к ней. Это была первая серьёзная работа.

Затолкав брезент под мотор, разведчик перерезал ножом трубку подвода топлива от бензобака к карбюратору, заставив бензин вытекать из нее, обильно поливая все то, что было под мотором.

Потом стрельба повторилась. Кто закричал. Донеслись вопли от боли, от страха, от разносящейся смерти. Клюев мстил. Ему начали отвечать хлопками одиночных винтовочных выстрелов. Застучал немецкий автомат. Прогремел взрыв гранаты…

Щукин сразу сообразил, что ему лучше сейчас сойти за контуженного или раненого в результате артиллерийского удара солдата противника. Обилие крови на левой стороне его головы говорило именно об этом.