Чего мы оба боялись, так это одиночества. «Тебя может окружать множество друзей, но это не избавляет от мучительного одиночества», — часто повторял Фредди. Мы прекрасно понимали, что многих наших друзей-геев ждет перспектива быть одинокими, отверженными и нелюбимыми.

В студии Фредди думал лишь об одном — о работе. Я наблюдал за ним сквозь стекло, но он редко смотрел в мою сторону, настолько был поглощен своим занятием. Ему вечно необходимо было действовать, казалось, это у него в крови. Закончив петь, он влетал в аппаратную, усаживался за микшерный пульт и регулировал настройки звука.

«Дурак, ты просто свихнулся!» — говорил я сам себе. Никогда прежде я не дарил парням цветы и сейчас удивлялся своему порыву. Вдобавок фрезии выглядели какими-то жалкими, стыдно такие дарить. Повернув на Стаффорд Террас, я выбросил их в первую попавшуюся урну. Я и не подозревал, что это одни из любимых цветов Фредди, и, если бы в тот день я ему их принес, он бы сошел с ума от счастья.

Обычно, когда Декеру приходилось иметь дело со смертью, его синестезия проявляла себя в полной красе. Все вокруг начинало видеться в ярко-синем свете, как от электросварки. Этот свет окружал его со всех сторон, подавлял, вызывал удушье. Но ничего такого с ним на сей раз не произошло. Он просто видел перед собой труп. Как будто вся его синестезия вдруг куда-то девалась.

– Декер, никакой связи между ними полиция не обнаружила. – Ошибаешься, связь есть, и очень серьезная. – И какая же? – Их убили в один и тот же час в одном и том же месте.

Убрав телефон, Алекс вновь посмотрела на догорающие обломки трейлера. – Кто-то хотел нас убить. – Это очень хороший признак. – В каком это смысле? – возмутилась она. – А в таком, что мы наступили кому-то на хвост. Это означает, что мы движемся в правильном направлении. Так что это действительно хороший признак.

– Это означает, что нам надо искать тех двух мертвецов в совершенно других базах данных. – Мы проверили все базы по преступникам и гражданским лицам, к которым у нас есть доступ. – Я не думаю, что они – бывшие преступники или вообще гражданские лица. – И кто же они, по-вашему? – Копы.

«Я пытаюсь поймать убийцу Кэсси и Молли снова и снова. И конца этому не будет, поскольку убийцы неистребимы. И это мой собственный мир. Милости просим».

Кто лишил вас жизни? Или – кто вас убил? Вообще-то разница весьма существенная.

Люди могут быть способны на нечеловеческие зверства.

Вот к чему на самом деле всегда все сводится: цена.

– Если вы найдете того, кто согласится взять такую, как я, в жены, вы всех свах Каира оставите без работы.

Иногда скромные начала приводят к поистине могучим свершениям.

Ничто так не объединяет племена, как сплетни об их правителях.

– Значит, ты воровка? – Какой-то однобокий взгляд на ситуацию. Я предпочитаю называть себя мастером деликатных дел.

Президент Соединенных Штатов был пьяницей, развратником и бил женщин. Он улыбался перед объективами камер, целовал маленьких детей и обхаживал старушек, завораживая их своим обаянием, проводил важные совещания, летал по всему миру в качестве главы государства – и при этом был похотливым козлом, трахавшим замужних женщин и избивавшим их, а потом еще и становившимся причиной их смерти.

Уитни узнал обоих, кто находился в комнате. Женщину он уже видел сегодня, на фотографиях: это была любимая женушка, предпочитающая наряжаться как шлюха. Мужчину Лютер узнал по совершенно другой причине; определенно, это был не хозяин дома. Потрясенный, Уитни покачал головой и медленно выдохнул. Его захлестнула волна тошноты. Поборов ее, он уставился на то, что происходило в спальне.

Лютер осторожно повернулся в кресле. Наблюдать за тем, как эта женщина перед величественным камином в Белом доме с важным видом вещает о текущих политических проблемах – это одно. Наблюдать же за тем, как она ходит по комнате с трупом и осматривает пьяного голого мужчину, предводителя всего Свободного Мира, – это совершенно другое...

– О Господи, твою мать! Президент Соединенных Штатов уселся на полу, одной рукой прикрывая свое обмякшее изувеченное естество, другой сжимая нож для конвертов, считанные мгновения назад едва не ставший орудием его смерти. Теперь на ноже была уже не только его собственная кровь. – Господи, Билл, вы ее убили, итить вас налево!

Завернув за угол, Барнс увидел свисающую из окна веревку, и все мысли о кофе с плюшками исчезли. Он присел на корточки, рука его метнулась к оружию. Схватив рацию, Барнс доложил обстановку. Настоящая полиция прибудет через несколько минут. Можно дождаться ее, а можно самому приступить к расследованию. Барнс рассудил, что за восемь долларов в час лучше оставаться на месте.

За сизым забором, достававшим ему до середины груди, лениво прогуливался отец. Он с иронией оглядывал Гороховую улицу, задирая нос так, будто был Сальвадором Дали, посещающим хохломских ложкарей.

Ветер швырнул Степе в лицо неопознанную мелкую шелуху. Коляска дребезжала колесами, люди удивленно посматривали на отца с ребенком, развившего гоночную скорость. Навстречу шкандыбала толстая старуха с продуктовой сумкой-тележкой, Степа вильнул, уклоняясь от нее, но старуха зачем-то тоже вильнула – бзынь! – тележка и коляска соприкоснулись и сцепились колесами.

Он нашарил в кармане какую-то мягкую тряпочку и вытер ей вспотевший лоб. Стоявшие по соседству подростки прыснули и разразились ослиным ржанием, и Степа догадался посмотреть, что у него в руке: розовые кружевные трусы. В сердцах Степан бросил их в урну и покатил, куда глаза глядят.

Над Домском в чернильном небе распустили иголочные лучи звезды. Ветер ерошил макушки деревьев. На черном крыльце распахнулся желтый прямоугольник входа и в нем возник силуэт двухголового создания о четырех руках, о четырех ногах. Две пары конечностей резво извивались. «Я тебя породил! Я тебя и убью!» – кричало в ночь создание возмущенным баритоном и отвечало себе вторым голосом: «Угу, размечтался»

Над комодом раньше висел портрет густо накрашенной мадам кисти какого-то нидерландского экспрессиониста, а потом, в ознаменование новой эпохи в своей жизни, Юля заменила эту репродукцию на другую: ренессансную мадонну, удивленными глазами взиравшую на своего бэби. И вот, здрасьте-пожалста, теперь мадонна Юлия сбегает от младенца!

Бомм, бомм! – через комнату прокатились снежными шарами несколько колокольных ударов. За окном ветер теребил яблоню, и на столе танцевали резные тени; на вазе, на синей глазури пульсировал блик, а в банке цветочного меда – полупустой, полуполной – то вспыхивало, то угасало сияние. Степа макнул в сияние белый хлеб, унес и поймал ртом тягучую нитку.

Уважаемый мистер Хичкок! По-моему, со мной что-то не так. По крайней мере, я искренне надеюсь, что все это мне чудится. Понимаете, моя сестра Роуз хочет меня убить. С ней происходит что-то ужасное...

Уважаемый мистер Хичкок! У меня есть идея для вашего фильма. Только предупреждаю, будет очень страшно. Страшнее истории я не слышала. Я расскажу вам ее, мистер Хичкок, но прежде я должна кое о чем вас спросить. Вы верите в чудовищ?

Внутри каждого – каждого из нас – живет зло.

Поиграем? Если у тебя король, ты забираешь карту у другого игрока. А если туз, то превращаешься в монстра.

Эми прикусывает губу. Что подумают люди, когда ее не станет? Что она была сломлена, что у нее поехала крыша. "Что за чудовищем она была?" - зададутся они вопросом. Только эти люди ничего не знают о настоящих чудовищах.

Господи, этот парень меня с ума сведет. Нельзя так радоваться лишь потому, что он знает, какой я люблю кофе и принес мне завтрак, пока я спала.

Не припомню, чтобы меня настолько влекло к кому-нибудь. Не только физически, не только. Мне хотелось знать каждую его мысль, проникнуть в них, чувствовать себя в них комфортно.

Он заполнял собой все, он был в каждом поцелуе, в каждом вздохе. Он гладил рукой мой затылок, его губы блуждали по моему лбу. Меня никто никогда так не целовал. Так спокойно и так проникновенно. Как будто ничего не было важнее в этом худшем из миров.

Тепло его ладони на моей спине, прикосновение его тела заставили мое сердце биться быстрее. Меня окутал запах Эммета. Свежесть и мягкость чистой одежды. Чертов софтбой.

Когда я думаю о своем будущем, то кажется, что мне никогда не оправдать возложенных на меня ожиданий. И, уверена, многое из задуманного у меня не получится. А ведь это важно. Вдруг окажется, что мое предназначение, причина моего появления на земле – лишь терпеть неудачи? Вдруг я не пройду это испытание?

До переезда сюда я никогда не попадала в любовный треугольник. Ну, как в фильмах, любовных романах или где-то еще, где есть вполне обычная цыпочка, за которой увиваются все парни, и, хотя в ней нет ничего особенного, сразу двое хотят заполучить ее. Поэтому, наверное, не стоит удивляться, что судьба решила так надо мной подшутить.

Я засвечусь, Такера затошнит, а потом… полный облом. Какие-то мрачные перспективы. Словно во мне встроенная система контрацепции. Чуть что и тело тут же светится. А затем в голове вспыхивает мысль, что он может умереть, так и не занявшись любовью. - Это не имеет значения, - шепчет Такер. Он поднимает свою руку и сжимает мою ладонь. О. Боже. Мой. Неужели я сказала это вслух?

Ты – мое предназначение.

Йольский кот — разборчивый гурман: его интересуют дети, которые не получили на Рождество ни одной новой вещи. Такие малыши старались не выходить из дома после заката, ведь именно тогда Йолакоттурин и выходил на охоту. Отсутствие новых вещей напрямую указывало на недобросовестную работу в течение года, так что можно сказать, что Йольский кот наказывает за небрежность и лень.

Однако традиция ставить елку в доме прижилась лишь в XIX веке. Как уже говорились, считается, что ее ввела в обиход супруга Николая I — Александра Федоровна, немецкая принцесса. В 1817 году она устроила елку при дворе, и обычай быстро распространился среди дворян и купцов. Наряженные елки продавались в кондитерских, а за более простыми деревцами ходили на елочные базары.

В Средние века норвежцы считали, что самая длинная ночь в году выпадала на 13 декабря, и боялись ее как огня. Она носила название «долгой ночи Люсси» и считалась одной из самых страшных и опасных в году. В эту ночь старались не выходить из дома и даже не заглядывать в хлев — а все потому, что верили: свиньи, коровы и овцы получали в это необычное время чудесную возможность общаться между собой.

...Я однажды понял одну замечательную вещь: сколько бы плохого ты ни сделал, ты всё ещё можешь попытаться сделать что-то хорошее.

Лучше попытаться и не суметь, чем молчаливо ждать до конца своих дней.

— Рядом с ней есть небольшое естественное убежище из скал. Думаю, ты сможешь переждать там. — Как долго? — Проклятье, Сэм! Я не знаю, как долго! Может, меня быстренько сожрут, и ты наконец-то сможешь пойти домой отдыхать.

Достойный человек не всегда уважаемый и хороший. Но достоинство — это уважение к тому, во что ты искренне веришь, каким бы оно ни было.