Я прикрыл глаза, и мы оба лежали молча так долго, что я уже решил, что Джейк наконец заснул опять. В какой-то момент я вытянул руку вбок и осторожно положил ее на одеяло поверх него, словно чтобы убедиться, что он все еще там. Что мы по-прежнему вместе. Моя маленькая, израненная семья… – Шепчет, – тихо произнес Джейк. – Что? – Шепчет. Оно шепчет у моего окна...

А рядом с собой в своей спальне Джейк изобразил еще какого-то человека. Маленькую девочку, черные волосы которой почти сердито свесились набок. Ее платье было усеяно синими пятнышками, оставляя остальное белым. Красные царапинки на одной коленке. И улыбка росчерком-птичкой.

– Несколько недель назад Нил разбудил мать посреди ночи. Сказал, что видел за окном какое-то страшное чудовище. Занавески были раздернуты, как будто он действительно выглядывал наружу, но там никого не оказалось… Аманда ненадолго примолкла. – Он сказал, что оно ему что-то шептало.

Человек, которого Пит в конце концов поймал… Хуже всего то, как прозвали его газетчики. «Шептальщик». Это основывалось на том, как Картер втирался к доверие к своим будущим жертвам – уязвимым и беспризорным детям – перед тем, как захватить их. Он тихо разговаривал с ними через окно по ночам.

Тогда-то я и начал смотреть на дом совсем другими глазами. Да, вид у него был старомодный и малость перекошенный, но это придавало ему некий дворняжечий шарм. И то, что раньше представлялось сердитым взглядом, теперь казалось просто настороженностью, словно дом когда-то в прошлом обидели, и вам следовало постараться, чтобы завоевать его доверие. Характер, предположил я.

Многие подходы строятся на ошибочном предположении, будто дети могут самостоятельно регулировать свои эмоции и поведение, тогда как в действительности они еще не обладают такой способностью.

Понимание индивидуальных особенностей и потребностей каждого ребенка помогает нам соответствующим образом скорректировать наше отношение и терапевтический подход.

Многие формы проблемного поведения отражают то, как мозг и тело ребенка реагируют на стресс.

Столкнувшись с проблемным или непонятным поведением, в первую очередь мы должны спросить себя не «как мы от него избавимся?», а «что оно говорит нам о ребенке?».

Внутри у меня все болит. Эта боль так сильна, что ее уже не выразить, потому что она перешла все границы. Такую боль не выпустить наружу, потому что любого крика, любых слов и любых слез будет слишком мало для нее.

Я так похожа на тебя. Но теперь, когда тебя нет, я постоянно спрашиваю себя, кто я на самом деле. Я знаю, кем была рядом с тобой. Частью чего-то, половиной тебя. Но что я для себя самой?

Ты ушла и так много забрала с собой. Словно забрала у меня все мои слова, мою речь и голос. Словно украла у меня одно крыло. Вместе мы составляли единое целое. Ты была сердцем и душой, я – головой. Поэтому без тебя так пусто.

Что делать, если ты нашел свой дом там, где жить никогда не хотел? Что происходит, если теперь ты хочешь остаться там, откуда хотел поскорее сбежать? Что, если ничего тут не изменишь?

Я открываю блокнот, и передо мной зияет пустота. Белые страницы без всякого содержания. Так, словно я еще никогда не писала Иззи, а при этом писем уже десятки. С тех пор как она ушла — десятки предложений, слов и мыслей. Десятки разных чувств и вещей, о которых я не смогла сказать ей.

Не всякий конец – это начало чего-то нового, и не всякое новое начинание означает конец

Все думают, будто это происходит как в сериалах. Прохладные офисы, полно разнообразных приспособлений для экспертизы, безграничные ресурсы, толковые специалисты, прекрасно знающие свое дело, женщины в обтягивающей одежде с глубоким вырезом. Идея о безграничных ресурсах была издевкой даже для ФБР. И в последний раз Пайн надевала блузку с глубоким вырезом… да вообще никогда.

— Убийца надел на жертву свадебную фату. — Свадебную фату? А откуда вам знать, что она не сама это сделала? — Ей под тридцать, одета в дорогие джинсы, свитер из кашемира, замшевый пиджак и низкие сапожки из крокодиловой кожи. Она никак не могла ходить в таком наряде и в фате, которая кажется мне старинной, гораздо старше, чем убитая женщина.

— А каков этот Тор? — Представьте себе свой худший кошмар и умножьте на сто. — Но тогда разве все не очевидно? Разве нельзя понять, кто он такой, просто находясь с ним рядом? — Нет, нельзя, — ответила Пайн, качая головой. — Именно поэтому он и является кошмаром. Ты не понимаешь, что перед тобой чудовище, пока не становится слишком поздно.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, как она умерла? — спросила Блюм. — Мне кажется, что моя мать еще жива, — ответила Пайн. — Но ты не знаешь, где она сейчас? — уточнила Блюм. — Верно. — А ты пыталась ее найти? — Много раз, — ответила Пайн. — И терпела неудачу. — Но ты же агент ФБР. — Удивилась Блюм. — Как такое может быть? — Хороший вопрос, Кэрол. — Пайн покачала головой. — Хороший вопрос.

Теперь с каждым шагом Пайн все больше приближалась к той ужасной ночи 1989 года. Лестничная площадка перед дверью спальни приняла ее разум и душу и чуть ли не тело, возвращая их в то время. Она мгновение смотрела на закрытую дверь, словно та действительно могла оказаться порталом в другую вселенную, где она найдет ответы на все вопросы. «Только не ставить планку слишком низко».

- Ты меня слышишь, сука из ФБР? Пайн прекрасно понимала, что ей не следует поддаваться на провокацию. Но она уже приняла решение. Посмотрела на небо, где сияла желто-красная луна. Первая полная луна после осеннего равноденствия, которую также называют кровавой или луной охотника. «Или, точнее, луной хищника, и сейчас хищником стала я». Пайн убрала пистолет в кобуру и шагнула вперед.

«Не теряй надежду, но ничего не жди. И тогда вместо разочарований ты познаешь чудеса».

«В конце концов, оптимист живет столько же, сколько пессимист. Только удовольствия получает гораздо больше».

«Иногда ты выигрываешь, а иногда – учишься».

Какой позор! Вы ни в кого не влюблены.

Я по-прежнему сумасшедшая. Как хорошо под дождем! Я люблю гулять в такую погоду... Дождь, он даже на вкус приятный.

Посмотрите на него! Этот человек думает!

Весь мир — сплошной поток ливня.

Мы с вами живем в век одноразовых салфеток.

Она с растроганной улыбкой вспомнила значки у него на лацкане и его красные шлепанцы. Наверное, он не танцует в море по ночам, невзирая на погоду, но нужно ли ей это теперь?

– А ты из тех людей, которые читают книгу и пытаются угадать конец? – Нет. Терпеть не могу. Мне нравятся приятные неожиданности. Не хочу знать, что будет дальше – пока оно не произошло. Принимаю неприятности по мере поступления.

Книги мы любили больше, чем мальчиков. Наверное, поэтому я до сих пор не замужем.

Они с Джо обожали танцевать у моря в сумерках, в любую погоду. Устраивались на одеяле в пещере с входом-каплей и зачитывали друг другу отрывки из книг. Он вырезал на стене пещере ее инициалы, а она ради него красила ногти на ногах в нежно-розовый цвет.

В конце сада Марта остановилась и обхватила себя руками. Подростком она любила сидеть на краю утеса, свесив ноги, а внизу бушевало и пенилось море. Она укладывала на колени блокнот и размышляла о том, как описать луну.

Затем я приподнял ее голову, нежно разжал зубы и затолкал платок между ними. А вторым платком обвязал ее нижнюю половину лица, чтобы она не выплюнула первый платок. Да во мне просто погибает прирожденный мучитель…

Я прислушался. Затем позвонил. Затем постучал. Что ж, если там кто-то сейчас и живет, то их нет дома. Я вставил ключ. Надеюсь, меня не застанут врасплох. Примут за взломщика, поволокут в милицию, будет скандал… Может, не стоит?

И тут я вскочил из-за стола с карточкой в руке. - Что такое? Что такое? – заволновалась Вера. Я посмотрел на нее диким взглядом – и вновь уставился на фотографию. Это мне снится. Ну, конечно, это мне снится…

Пока надо быть довольным уже тем, что мы вместе. Хотя бы иногда, хотя бы какое-то время. И между нами уже все произошло – все, что можно. И это будет продолжаться дальше. Если я сам все не испорчу…

И вообще надо дать себе зарок: никогда больше не врать ей. Никогда! Вчера я был честен с ней. Мне захотелось ее поцеловать – и я поцеловал. Вот так надо и в дальнейшем.

Варвара сразу привлекла мое внимание. Она скромно сидела в сторонке, потупив глазки. Иногда она, впрочем, внезапно вскидывала взгляд – и даже от камеры неважного оператора не могло укрыться, какие у нее огромные и прекрасные глаза.

Наверное, стать инвалидом обидно в любом возрасте. В пятнадцать лет это сокрушительный удар. Сегодня ты упиваешься своей неуязвимостью, завтра – тонешь в своей беспомощности.

Как только болезнь начала понемногу забирать меня из этого мира, я впервые за свою короткую и зацикленную на себе самом жизнь начал видеть мир таким, какой он есть. Всю его красоту и нелепость… и как мы все танцевали поодиночке, объятые ужасом...

Ночь была бессонной, и я плыл по течению чёрного моря жалости к себе.

Люди говорят, что нужно быть большим, чтобы тебя боялись... В действительности же деле самое важное – это то, насколько далеко ты готов зайти, и насколько быстро.

Месяц назад мне казалось, что я неуязвим. Прошла пара недель, и я оказался запертым в предательском теле, которому я не мог доверять и которым я не мог управлять, и казалось, что моя молодость убежала от меня, как оставленное без присмотра молоко на конфорке.

Рак словно накрывает тебя куполом, полностью отрезая от мира.

Ты лишь однажды попросила не убивать твою мать, а вот свою жизнь вымаливала у меня совершенно беззастенчиво. А ради чего тебе было жить? Ни семьи, ни мужа, ни детей; даже женатого любовника, и того уже нет… Что же было такого ценного в этой твоей жизни, что ты попыталась откупиться жизнью своей матери? В жизни ты никому не приносила радости. А вот в смерти решила порадовать меня…

Ким увидела, что женщина заколебалась. Ведь она была медицинской сестрой. – Пожалуйста! – крикнула Стоун. – Скажите же… – Простите, не могу, – с этими словами женщина сделала шаг назад. – Не могу вам помочь. Я сделала свой выбор, и теперь мне придется с этим жить. Неожиданно она исчезла, но Ким так и не поняла, куда, потому что в глазах у нее потемнело…

– В случае моего Па это было сделано для того, чтобы определить сужение в артериях, но сделали это только после того, как все остальные тесты не дали результатов. – Как и в случае с Джесси? – переспросила Стейси. Сержант кивнул, и она решила не говорить об очевидном. Если они в ближайшее время не найдут эту девочку со всеми ее медицинскими проблемами, то Джесси Райан умрет.

Замедлившись еще больше, он продолжил свой путь, несмотря на белые пятна перед глазами. Свет стал слабеть. Сол взглянул в зеркало, чтобы понять, что с ним произошло, и увидел, что его преследователь свернул на съезд на шоссе №2. «Слава тебе, Господи», – подумал он и почувствовал волну облегчения. Вновь посмотрел на дорогу перед собой – и улыбка замерла у него на губах…