А глаза… Наверняка мир, который они видят, краше и безмятежней, чем мир в глазах других людей.

Чувствую, что ноги больше не способны удерживать меня в вертикальном положении. Губы разучились шевелиться. Рука отказывается подняться, чтобы представить того, кому она принадлежит. Сердце забыло, что сперва нужно узнать девушку поближе, а уж потом рваться ей навстречу.

С того самого дня я с ней так и не заговорил. Сам не знаю, почему. У нас три общих урока. Каждый раз Рейчел улыбается, словно ждет, что я к ней подойду. Каждый раз я собираюсь с духом и тут же себя отговариваю.

Только теперь я замечаю на его лице едва заметный неровный шрам около четырех дюймов длиной. Он тянется вдоль подбородка, чуть-чуть не доходя до рта. Хочется провести по шраму пальцем, – странное желание. Вместо этого я дотрагиваюсь до волос Майлза. Они короткие на висках и чуть длиннее на макушке. Золотисто-каштановые, – идеальное сочетание.

Если бы он захотел меня поцеловать, мне пришлось бы запрокинуть голову. Это было бы прекрасно. Майлз, наверное, обнял бы меня за талию и притянул к себе, чтобы наши губы соединились, словно две детали головоломки. Вот только они плохо подошли бы друг к другу, потому что эти головоломки явно разные.

Кулинарное искусство сродни волшебству.

Кочевая жизнь учит разбираться в людях, а они в большинстве своем мало чем отличаются друг от друга

Старые привычки не умирают. И если вы некогда исполняли чужие желания, этот порыв никогда не оставит вас.

На мой взгляд о провинциальном обществе говорят абсолютно справедливо. Здесь каждому есть до тебя дело.

На мой взгляд, нет такого понятия, как хороший или плохой христианин. Есть плохие и хорошие люди.

Роясь в чужом мусоре, можно раскопать все на свете.

Утром я просыпаюсь с противным ощущением глухой щемящей тоски. И чувствую себя в точности, как пятилетняя девочка, не желающая идти в школу. Вернее пятилетняя девчонка с жестоким похмельем.

Весь смысл разговоров с незнакомцами заключается в том, что они растворяются в воздухе и никогда больше не возвращаются. Не появляются в вашем офисе. Не спрашивают, сколько будет восемью девять. Не оказываются вашим мегабоссом и работодателем.

Никогда не выдавай секрет. Никогда и ни за что. Даже если он не кажется таким уж важным. Даже если очень зла.

Не стоит позволять мужчине рыться в твоей душе и в сумочке.

Если не можешь быть честна с друзьями, коллегами и любимыми, тогда в чём же смысл жизни? И зачем вообще жить?

Всех наук семена внутри человека скрываются, тут их источник утаен, а кто видит его? Сей есть один родник неисчерпаемый всему благу и блаженству нашему, он сам есть оное блаженство, беспричинное начало, безначальная причина, в которой и от которой все, а она сама от самой себя и всегда с собою есть и будет

Мнения подобны воздуху, он между стихиями не виден, но тверже земли, а сильнее воды; ломает деревья, низвергает строения, гонит волны и корабли, ест железо и камень, тушит и разъяряет пламень

.

Обычно, когда Декеру приходилось иметь дело со смертью, его синестезия проявляла себя в полной красе. Все вокруг начинало видеться в ярко-синем свете, как от электросварки. Этот свет окружал его со всех сторон, подавлял, вызывал удушье. Но ничего такого с ним на сей раз не произошло. Он просто видел перед собой труп. Как будто вся его синестезия вдруг куда-то девалась.

– Декер, никакой связи между ними полиция не обнаружила. – Ошибаешься, связь есть, и очень серьезная. – И какая же? – Их убили в один и тот же час в одном и том же месте.

Убрав телефон, Алекс вновь посмотрела на догорающие обломки трейлера. – Кто-то хотел нас убить. – Это очень хороший признак. – В каком это смысле? – возмутилась она. – А в таком, что мы наступили кому-то на хвост. Это означает, что мы движемся в правильном направлении. Так что это действительно хороший признак.

– Это означает, что нам надо искать тех двух мертвецов в совершенно других базах данных. – Мы проверили все базы по преступникам и гражданским лицам, к которым у нас есть доступ. – Я не думаю, что они – бывшие преступники или вообще гражданские лица. – И кто же они, по-вашему? – Копы.

«Я пытаюсь поймать убийцу Кэсси и Молли снова и снова. И конца этому не будет, поскольку убийцы неистребимы. И это мой собственный мир. Милости просим».

Кто лишил вас жизни? Или – кто вас убил? Вообще-то разница весьма существенная.

– Я вообще не понимаю, как ты попал на наш факультет! – рявкнула я в конце концов. Расслабиться и не раздражаться не получилось. – Я просто думал, что физфак – это и есть физкультурный… – лениво проговорил Артем. Немая сцена. Я несколько секунд молча пялилась на одногруппника, не понимая, всерьез он или шутит. Если всерьез, то ты, Ромашина, крупно попала…

Как странно открывать для себя другого человека, на которого ты, по сути, не возлагал никаких надежд и ничего хорошего от него не ждал. Как странно, когда ты хочешь сначала рассердить его, а потом – чтобы он искренне улыбнулся. Как странно, что улыбка этого чужого человека действует на тебя ужасно волнующе. И как сложно рядом с ним оставаться спокойной и равнодушной.

Истории не умирают, они лишь возрождаются с каждым поколением, в ином времени, с иными идиомами.

Люди часто спрашивают, откуда я беру идеи. Я бы сказала, что гораздо более насущный вопрос - куда они потом деваются.

Никто не хранит тайну хуже, чем влюбленная женщина...

Иные люди живут всю жизнь, не поднимая глаз от земли. А другие мечтают о полете.

Уверенность укрепляется, когда ваши действия созвучны сердцу.

Привычка успеха — фокусироваться на том, чего хотите.

Если вы можете решить проблему — это не проблема.

Быстро — это хорошо лишь тогда, когда вы на правильном пути.

Важно, не где вы начали, а где закончили.

Успешные люди делают все возможное, чтобы выполнить работу безупречно.

Он наклонился к Нике с таким свирепым видом, что она съежилась. Его ноздри раздувались, на лбу вздулись вены, сжатые губы побелели. И Ника поняла: если она сегодня от чего и скончается, то точно не от осложнений.

Карташова обожала четкость. Ясность во всем, точки на i, системность и порядок. Однако договор на пятнадцать страниц поверг ее в страшное уныние. Казалось бы, юриспруденция призвана для того, чтобы все права и обязанности разложить по полочкам, но на деле витиеватые словесные конструкции запутывали даже то, что представлялось понятным изначально.

Нет, аппендицит попортил ей не только внешность. Скальпель Паши процарапал ее жизнь на «до» и «после». Все было хорошо и спокойно: работа, перспективы, собственное дело. А ей, дуре, захотелось простого женского счастья.

Домой она добиралась по инерции. В голове клубился туман, еще гремели отзвуки дискотечных ритмов. Как это людское месиво было похоже на то, что творилось у нее внутри! Хаотичное мельтешение, вспышки, шум… Ее прежняя жизнь рушилась с мощными спецэффектами.

Надежда Сергеевна уже металась по коридору, как лорд, ожидающий появления наследника. – Ну что? – выдохнула она, когда Паша распахнул дверь.

В сказке про гадкого утенка Нике всегда нравился момент, когда в финале бывший неказистый птенец со стаей лебедей летит над скотным двором. И сейчас она ощущала себя тем самым лебедем, а Исаев неплохо подходил на роль всех обитателей скотного двора вместе взятых.

А когда придет вечер, и в окнах загорятся мандариновые и млечные лампы, Юля направится домой, где свет и тепло, и тлеющие тайны, и обыденная суета... И любимые. Уходить и возвращаться. Уходить – и возвращаться. Ей нужно было и то, и другое, и она, держа в ладонях оба драгоценных слова, ступала по кромочке, балансируя и еле заметно улыбаясь.

Через минуту он увидел на экранчике смартфона лицо матери. Она выглядела худой, как постаревшая балерина, но в глазах была знакомая кремниевая твердость. Брови в стиле Марлен Дитрих мама нарисовала безупречно, будто по циркулю, но высоковато, и они придавали ей изумленно-надменный вид, словно она хотела воскликнуть: «Как? И ты, Брут?!»

Вечером Богдан хлопал Степку по плечу: «Ну, бывай, сын!» - и тот отвечал улыбкой. Улыбкой столь же теплой, как скобка степлера.

- Что сидеть, поехали, - мотнул головой отец. - Будем полагаться на мое безошибочное чутье. - Это то чутье, извини, извини, благодаря которому твой бизнес склеил ласты в трубу, угу? И у тебя подчистую, подчистую пропали твои золотые яйца? - не сдержался Степа. - Два остались. Не надо грязи, Степаша. Мы, погоревшие бизнесмены, должны держаться заодно.

Он даже стал насвистывать что-то, чтобы показать: ни капельки я не огорчен, пустяки, угу! Он и в самом деле еще не расстроился, потому что – он знал себя – многие чувства к нему приходят с запозданием. Ум уже все понял, а диспетчер, посылающий сигнал в сердце или куда там, все тормозит, все крутит задачу: это что за хрень, к добру или к худу?

Только когда получишь свободу, понимаешь, что теперь тебе нужна привязанность.

«Ну давай же, Мириам. Ну спроси его. Ты же знаешь, чего я хочу», – мысленно воззвал я. – Доктор, существует мнение, будто человек, практикующий одновременно и криминалистический анализ почерка, и графологию, сродни тому археологу, который, будучи ревностным христианином, готов засвидетельствовать, что мир существует всего пять тысяч лет… Есть!!! – Возражаю, ваша честь!