Книги дарят веру в волшебство.

А еще звезды символизируют цикл жизни, одиночества и надежды. Они горят на темном небосклоне, который занимает большую часть пространства, и напоминают нам о том, что даже в кромешной тьме всегда есть что-то, что может сиять.

Звезды символизируют вечность. Ведь они светят на небе с незапамятных времен. Первые люди на Земле смотрели на те же звезды, на которые мы смотрим сейчас. И будут смотреть наши дети. И внуки. И их внуки.

Любовь — не чувство, а оружие.

В конце концов, жизнь — не игра в шашки. Жизнь — чертова дженга. Ты пытаешься лавировать в ней, надеясь, что она не рухнет эффектной лавиной, похоронив тебя под обломками. Я первым признал, что порой ради высшего блага приходилось делать то, что сам считаешь не вполне нормальным. Всегда существовала более важная цель.

Друзья — мое племя, тщательно отобранная по индивидуальным запросам семья. Сказать, что мы поддерживали друг друга — это ничего не сказать.

Она — лабиринт, из которого не выбраться. Легкая, размеренная вибрация. Она рядом, но едва ощутимо. Я люблю ее так сильно, что порой ненавижу. И мне страшно до ужаса, так как в глубине души я знаю, кто она. Неразрешимая головоломка. И я знаю, кто я. Дурак, который пытается ее решить. Любой ценой.

Морские коньки предпочитают плавать парами, сцепившись хвостами. Их принято считать одними из немногих моногамных животных. Также коньки устраивают восьмичасовой брачный танец, во время которого, помимо всего прочего, плавают бок о бок и меняют цвета. Они романтичны, изящны и хрупки. В точности как любовь. Они напоминают нам, что любовь должна быть дикой, совсем как океан.

Если ты боишься, это не значит, что ты не смелый человек.

Нет обещаний — нет и разочарований. Вот такой у меня девиз по жизни.

Бабуля всегда говорила, что люди похожи на тако: чем они тверже, тем легче их сломать. Если ты мягкий человек, то лучше приспосабливаешься, быстрее адаптируешься.

Она рассказывала, что огонь — символ красоты, ярости, возрождения. Досадно, что для меня он стал всего лишь символом краха.

Зная, кто мать этой девочки и что она со мной сделала, я готова без малейших колебаний сбросить малышку с эскалатора, перекинуть ее через перила галереи, толкнуть под машину. И единственная причина, почему я оставила Коко целой и невредимой, заключалась вовсе не в том, что я испугалась, пожалела ее или усомнилась в правильности своего решения. Просто я задумала нечто гораздо худшее.

У меня нет цели тебя убить, поэтому, чтобы осуществить задуманное, мне придется за тобой присматривать. Разумеется, не все время. Вряд ли я смогу долго находиться с тобой в одной комнате, учитывая, что здесь будет происходить в течение следующих нескольких дней.

Машина останавливается. Таксист включает свет, чтобы мы убедились, что ничего не забыли. Внезапно мы с Эмми оказываемся лицом к лицу. В ярком освещении жена выглядит усталой. Лоб прорезали морщины, глаза припухли. – Кого? – тихо спрашивает она. В ее голосе сквозит раздражение и даже, пожалуй, пренебрежение. – Кого именно ты собираешься убить, Дэн?

Для них мы просто аватарки, существующие в телефоне. Если бояться «троллей», тогда и блог вести не стоит. Что бы они ни писали, вреда от них никакого – это просто несчастные одинокие люди, бродящие по интернету.

Такое определенно могло случиться. Я придерживаюсь стиля «честный блог», поэтому в моих постах должно быть зерно правды. Это мой муж пишет романы, а я совершенно не способна придумать что-то с нуля. Необходима искорка реальности, чтобы разжечь воображение и создать правдоподобную историю. К тому же так гораздо проще запоминать мамские злоключения, чтобы впоследствии самой себе не противоречить.

Как же я докатилась до жизни такой, спросите вы. В иные времена – например, вытирая попу грудничку или готовя очередную порцию овощной бурды – я спрашиваю себя о том же. Кажется, все произошло мгновенно. Вот я в платье от «Фенди» сижу в первом ряду на Миланской неделе моды, а потом – бац! – в растянутых трениках пытаюсь удержать годовасика от разгрома бакалейного отдела в «Сэйнсбери».

В Авиньоне люди падали замертво на улицах, в церквях, в домах и во дворцах, они умирали прямо за верстаками и под телегами, и было их так много, что на протяжении всей зимы и весны 1348 года был слышен непрекращающийся стук лопаты могильщика. Мор был настолько повальный, что мужики, хоронившие мертвых — «полуголые люди, лишенные каких-либо чувств», — с трудом справлялись с работой.

В завещаниях не прочитать деталей повседневной жизни той осени: там ничего не говорится о бесконечном стуке дождя по соломенным крышам, о глухом стуке лопат на церковных кладбищах, о плаче детей, оставшихся без родителей, и родителей, лишившихся детей, а также о гниющих тушах тысяч овец и коров, лежащих в сырых полях за пределами маленьких деревушек южной Англии.

Позже, осенью, когда эпидемия — уставшая, голодная и желающая спастись от дождя, — вышла на дорогу, ведущую из Бристоля, стало понятно, что карантин здесь оказался столь же бесполезным, как и годом ранее в Катании. В 1350 году кто-то нацарапал в Глостере на стене церкви такие слова: «Несчастный, дикий, обезумевший город. Выживают только подонки».

«Эпидемия породила такой страх, — говорит летописец, — что люди собирались, чтобы успокоиться за ужином. И каждый вечер один из них угощал обедом десять товарищей, а на следующий вечер они планировали поужинать с кем-нибудь еще». Но часто гости обнаруживали, что хозяин не приготовил еду, потому что был болен. «Или готовил обед на десятерых, а двух или трех людей уже не было за столом».

Еще с ноября прошлого года по Флоренции ходили слухи о чуме, но каким из них верить? Ах да, вспомнил старый летописец, одна история показалась ему правдивой и захватывающей, полной мужества и глупости. Это был слух о генуэзских галерах, покинувших зараженный чумой Крым. Четыре корабля вернулись на родину, «переполненные зараженными моряками, которые умирали один за другим на обратном пути».

На средневековых улицах атмосфера напоминала поле битвы. Часто животных бросали прямо там, где убивали, оставляя разлагаться под солнцем, их тела терзали крысы, а дети вытаскивали кости из гниющих коров и вырезали из них кубики. Муниципальный ловец собак, который редко убирал тела животных, и цирюльник, который любил проливать кровь на улице перед своей практикой, также вносили свой вклад.

Следователь Сорокин поразил Александра Людвиговича татуировкой. В маленьком тесном кабинетике за столиком, заваленным бумагами, он сидел в легкой форменной рубашечке, и сквозь тонкую, полупрозрачную ткань белоснежного ру- кава Непокоев отчетливо различал на широком плече сотрудника Управления экономической безопасности что-то вроде мордочки.

Геннадий Георгиевич Пешков был очень ре- шительным человеком. Буквально энергиче- ским. Крупно повздорив как-то раз с бухгалтери- ей «Билайна», он в пять минут принял решение уйти от одного сотового оператора к другому. Одномоментно. Всей сразу многотысячной ком- панией, со всеми подразделениями, сервис-цент- рами, складами, филиалами в десятках регионах необъятной родины.

В больших и холодных зрачках дочери мерца- ли, вспыхивали и гасли живые колючие огонь- ки. Но главное, не видно было дна. Какая-то не- мыслимая бесконечность черноты открылась. И от этой внезапной, нечаемой глубины мураш- ки шли по коже. Разбегались.

Он исходил и вдоль, и поперек официальный сайт компании loveinternational.com, как рус- скую, так и английскую версии, и даже делови- то ткнулся в китайскую, поддержанный в этом отчаянном предприятии гугл-транслейтом, но ничего, кроме идентичности, констатировать не мог.

Ведь кого только за долгие годы счастливой и плодотворной жизни не доил Александр Людвигович. Большие издательские дома и крупнейшие благотворительные фон- ды, известнейшие университеты и знаменитей- шие ресторанные сети, отдельных ценителей прекрасного из русского списка «Форбс» и ме- лочь краудфандинговую, даже родное государст- во, строгую мать, и ту ему случалось обирать.

— Как, как? Лав? Да еще интернешнл? — ре- гистр молниеносно меняя на чисто песий, сар- кастический, рваный, кусающий, совсем не му- зыкальный, стал с места разгоняться Александр Людвигович, стал набирать обороты, чтобы ка- кой-нибудь разящей наповал ремаркой, которая должна была вот-вот родиться на языке, убить. Убить — и номер в бан.

Мир кругом на куски разваливается, а эти люди собираются потратить последние мгновенья жизни на драку друг с другом…

Но месть — она вообще ничего никогда не компенсирует, так ведь?

Идеалы, моя девочка, Всегда проще верить в иллюзии, чем жить реальной жизнью.

Намерения значения не имеют, Тодд. Только поступки.

Если приходится выбирать между неминуемой смертью и вероятной, это, знаешь ли, не выбор.

Смерть мамы была не концом, а лишь временным узлом. Она несла на себе целую гору истории, от которой защищала дочь, и теперь Марго знала: она, как и мама, может справиться с чем угодно — даже с любовью

Внезапно Марго поняла с ошеломляющей, обволакивающей печалью – какая-то частичка ее всегда мечтала об исчезновении матери. Не о смерти, а просто чтобы та исчезла из ее жизни. В таком одиночестве Марго видела свободу. Однако теперь, оставшись одна, она буксовала на месте, без ответов, не зная куда податься и без всякой надежды впереди.

Раньше Марго видела в своей маме только невыносимую иностранку с ее стремительным корейским и неловким, запинающимся английским, видела в ней только главного злодея своей истории. Однако теперь она все больше понимала, что на самом деле мама была героиней. Она создавала свою собственную историю, сжигала ее и переписывала заново.

Она не могла избавиться от мысли, что эта идиллия не может длиться долго. Ничто не может — ни хорошее, ни плохое.

Красота – всего лишь социальный конструкт. Однако теория далека от реальности, в которой мы живем. Теория не течет в крови. Теория не вычеркнет из памяти Марго годы, которые она провела перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение и видя лишь пустое место – не главную героиню и не красавицу, а максимум персонажа второго плана или бессловесную массовку, которая в лучшем случае сойдет для «экзотики»

Она любила маму больше всего на свете, но в то же время отчаянно стыдилась — ее бедности и чужеродности, ее языка и скудости жизни. Чувство любви у нее всегда сопровождалось стыдом, в том числе и любовь к себе.

Мало того, что я слышу болтовню цветов, так еще могу им отвечать! Возможно, это лишь плод моего воображения. У меня нет никаких доказательств обратного. Порой мне кажется, что я сошла с ума.

Я никогда не слышала от своих ровесников ничего более романтичного. Слова Маэля прозвучали серьезно, и в то же время почти поэтично. Мне вдруг пришло в голову, что под это описание идеально подходит пресловутая любовь с первого взгляда. Или я преувеличиваю?

«Всем нам хочется прожить свою жизнь, как роман, стать одновременно и автором, и главным героем: необыкновенным, неповторимым, достойным всеобщего восхищения».