Нет, в тридцать ты еще красивая, свежая, и дают тебе то двадцать два, то двадцать пять. Но ты ведь не дура — и видишь рядом настоящих двадцатилеток. И думаешь — боже, какие они грубые уродины… И выглядят старше своих лет, просто ужас. Ну, не всегда так думаешь, конечно, но часто, и это плохой признак.

— Разобьешься — не приходи. Это не входило в мои планы. Я неплохо ездила когда-то на мотобайках — и была уверена, что со времени моего первого азиатского трипа законы физики не успели сильно измениться.

— Знаешь, что дальше? — заботливо продолжала она. — Ты будешь постепенно выпадать из педофильского поля охоты. Потом станешь замечать биологические изменения. Кожа, обмен веществ, вот это все. Рухнет самооценка. Легко можешь стать психиатрической пациенткой. В общем, если вовремя не встретишь себя, будет плохо…

Мотоцикл «Tiger», шлем и кожанку я одолжила у знакомой рокерши, которую все звали Рысью (у нее, кажется, даже паспорт был на это имя). Рысь сначала ни в какую не хотела, но когда я честно объяснила ей, в чем дело, прониклась и сжалилась. Она такие вещи понимает.

Надо сказать, что я не из робкого десятка, да и не слабак. Подвел меня, скорее всего, общий настрой, ведь я меньше всего ожидал увидеть в своем офисе постороннего. Поэтому, когда я открыл дверь в архив и увидел незнакомку, душа у меня рухнула куда-то вниз, и я застыл в полном недоумении. Женщина пронзительно завизжала.

"Неужели я могу лишиться жизни, и все из-за потрясающей задницы некой особы. Ну уж нет, ни одна задница того не стоит. А с другой стороны, если подумать…" Я пожал плечами.

Я мог бы броситься к ней и вырвать телефон из рук еще до того, как она набрала последнюю цифру. Но девушка выглядела такой испуганной, что я сделал еще один шаг назад и поднял руки над головой в знак капитуляции.

Вы смотрите друг на друга, и время вокруг замирает, вы общаетесь глазами, улыбками, мыслями, мир перемещается в нереальное состояние, организм тут же начинает работать совершенно по-другому. И в этот момент ты понимаешь: «Ну вот, наконец-то... Спасибо, Вселенная, что дала мне такой шанс, я буду счастлив»

Даже если все рухнет, не включится свет, вырубится камера и погаснут экраны, этот спектакль может состояться. Я просто выйду и буду говорить с залом. Как это делали раньше, году в шестидесятом, когда просто читали стихи.

Есть женщины (ну просто женщины), есть — как свечи, как фольга; есть маленькие и есть высокие, есть сильные и слабые… <…> А есть одна — твоя — ты понял сразу. Ты ей сказал: «Привет». — Она: «Пока», подразумевая другую фразу, и тебя на свете сразу нет.

Самое страшное — я лягу под пули! Я унесу ветром закат, если надо. Я просто такой! Не изменить: ни рукой, ни ногой, ни словом, ни головой — я такой! Я лёг под пули и умер. Звезда героя — жене и надгробный камень. Ну умер и умер!

В жизни мы совершенно простые люди. На сцене или в кино наши души раскрываются, и мы становимся уже больше похожими на энергию, нежели на привычный облик человека, в этом и есть чудо перевоплощения, за этим чудом зритель идёт в театр, или в кино, или в концертный зал, клуб. За этим идём туда и мы, актеры, и там встречаемся с нашим зрителем.

Чем меньше о твоих планах знают, тем лучше! Даже твоя команда. Но без соратников нельзя, ничего не выйдет. Конечно, ты и в футбол можешь поиграть один, и мяч почеканить, и даже гол забить, но только в команде рождается сила.

Все это время я жила, чтобы проходить лечение. Вместо того, чтобы лечиться, чтобы я смогла жить. Я хочу пожить.

– Мою жизнь уже не спасти. Как и твою. – Поворачиваюсь и бросаю через плечо. – В этом мире все дышат воздухом, взятым взаймы.

Впервые в жизни я ощущаю вес каждого дюйма, каждого миллиметра из тех шести футов, что лежат между нами. Но я стараюсь не думать о том, что это пустое пространство останется между нами всегда.

Голос у него глубокий и мягкий. И в этот миг я знаю, хотя смешнее и быть не может, что если умру сейчас, то умру влюбленной.

Какой смысл зацикливаться на том, что могло бы быть?

Прикосновение...Чувствовать тепло любимого человека порой необходимо нам как воздух. Такое понимаешь, только когда этого лишаешься.

Я не ожидала, что мое сердце окаменеет. Однако у судьбы были свои планы.

Все потому, что Кресс не монстр. Монстры не убаюкивают глупых ведьм, не утирают им слезы и не целуют их в лоб. Кресс должен остаться здесь, в этом мире и в этой жизни.

— Только попробуй, — выдохнул Кресс мне в лицо. — Если я хоть заподозрю, что ты наложила на меня заклятие… — Да-да, — усмехнулась я. — Ты придушишь меня в своих страстных объятиях, чтобы потом разбудить поцелуем.

Я хотела ненавидеть его за это. Злиться на инквизицию. Обвинять ее во всех бедах. Я хотела, но не могла.

Странная вещь: в памяти осталась смерть матери, искаженное горем лицо отца, тот бородатый дядька-инквизитор, что лечился у нас от подагры, объятый пламенем. А где же другое, светлое? Видимо, тьма прогоняет из меня все хорошее и доброе.

— Первая любовь, — улыбнулась я. — Она всегда наивная и слепая. И чаще всего самая искренняя, хоть достается порой не тем, кто ее по-настоящему достоин.

Вспыльчивый нрав при остром уме — опасное сочетание.

Но никакая роскошная машина не скрасит путешествия туда, куда ехать не хочешь.

Стоит собраться с духом, чтобы что-то сделать, и все начинает получаться очень быстро.

Он кричал, тормошил, дважды ударил по щеке — никакой реакции. Глаза открыты, а сознания нет. Приподнял, усадил, но Анна повалилась назад, как тряпичная кукла. Ничего, надо разрезать путы на ногах и убираться отсюда. Сыщик подцепил витой шнурок, явно из тех, что обычно держат занавески на окнах кареты.

Тьма ела глаза и забивалась в ноздри, липла к мгновенно вспотевшему затылку. Упреждал старый Фарт в картежном притоне: «Вы, молодые, не за тем смотрите. Слишком горячитесь, хочется поскорее фокусы разгадать, раскрыть жульство — куда ловкач карты прячет.

Беда в том, что метод этот не слишком точен и может увести по ложному следу. Водица, на поверку, окажется каплей пота на губах в засушливой пустыне, а два колоска выросли у подножья холма, покрытого лебедой. Нет никакого поля, и моря тоже нет.

Деревянные фигурки сплетались золочеными хвостами, а в руках держали свечи. Каждая по две. Итого получается… Шестнадцать? Сосчитать неимоверно трудно: люстра вращается. И комната тоже, да и вообще весь долгоруковский дом, в суете и тревоге, вертелся в эту минуту вокруг героя.

Поверните ситуацию наизнанку. Вокруг матриархат и вас, Гусянский, заставляют жить со сварливой каргой преклонных лет. Стерпитесь? Сумеете полюбить? Хотя вы и так, сказывают, не прочь приударить за почтенными купчихами, из тех, что побогаче. Где вам понимать любовь. А я твердо верю: только искреннее чувство должно соединять людей. Остальное — произвол.

Мальчишка бросил монету в нательную кису и побежал дальше, к бульварам, вереща: «Убивец в Москве! Не щадит никого!» Но почтмейстер уже не слушал. Дело столь важное, что даже самые захватывающие новости подождут. Он выскочил на Пречистенку, скользнул взглядом по фасадам аптеки и Политехнического музея, которые обычно игнорировал по причине отменного здоровья, а также отсутствия интереса к науке.

Где жизнь так мало стоит, у правды нет шансов. С некоторых людей такое существование может соскрести внешний лоск цивилизованности, пока единственное, что останется, — это базовый инстинкт выживания.

Возможно, он хочет показать, как выглядит работа адвоката в реальности. Мы не всегда будем знать, что произошло на самом деле. И все, с чем нам придется работать, это ряд интерпретаций, которые нужно рассмотреть, изучить и собрать воедино.

Везде, где есть уязвимые люди, есть те, кто будет их эксплуатировать, и те, кто будет защищать обидчиков, потому что разоблачить их - значит разоблачить свое собственное молчаливое соучастие.

В столь маленьком сообществе, как это, социальная иерархия строга, преданность сильна, а неприязнь усилена. Незнакомцев считают подозрительными, а вас судят по тому, с кем вы дружите. В таком микрокосме обычные правила действуют не всегда.

Одиночество может случиться в любом возрасте и по самым разным причинам.

Похоже, из писем можно узнать далеко не все. Человек может скрывать за словами целый мир.

И я действительно не имела ни малейшего представления, что нам делать с девятифутовой акулой, поселившейся в нашей лагуне.

Ти Джей давно перестал меня слушаться. Конечно, я была старше, а мой жизненный опыт — намного богаче, но на острове все это не имело абсолютно никакого значения.

Я часто ловила на себе взгляды Ти Джея, но никогда еще он так откровенно не пялился на меня. Он становился смелее и явно прощупывал почву. Если раньше он пытался хоть как-то скрыть свои чувства, то теперь уже не слишком стеснялся. Я не знала ничего о его намерениях, да и вообще, были ли у него хоть какие-то планы, но жить с ним становилось все сложнее.

Я постоянно напоминала себе: если мы не видим все таящиеся в океане опасности, это вовсе не значит, что их там нет. А еще я подумала, что с нами будет, если в один прекрасный день в аптечке закончится жизненно необходимое лекарство.

Здесь, на острове, будет вечное лето.

Возможно, расстаться на время — не самая плохая идея. Наведи порядок в голове и реши наконец, как ты хочешь прожить свою жизнь.

Я бы забрал себе все твои поцелуи. Навсегда.

Беда в том, что часто миг, которого мы так ждем или боимся, приходит в самый неподходящий момент, и труднее всего не сделать правильный выбор, а сделать его в подходящее время.

Звезды живут не только в небе. Они повсюду: в жарких поцелуях, в объятиях любимого, в его запахе, смехе, в мягких волосах с игривыми завитками. Они в каждом счастливом моменте.

Смотря ему в глаза, я ощущала то, что называют узнаванием: когда человек кажется тебе родным и знакомым внешне потому, что ты уже знаешь, что у него внутри. Это как вернуться на родину или войти в дом, где ты вырос: все знакомо, и все на своих местах, ты можешь найти нужную вещь даже с повязкой на глазах.