Душа моя изнывала по Эшу, по его мужеству и решимости; по тому, как таяли его глаза, когда он смотрел на меня, словно я была для него единственной во всем мире; по его прекрасному, но израненному духу, который я разглядела под холодной внешностью.

Ты слишком мало знаешь об этом мире, поэтому и не боишься его.

Меня зовут Меган Чейз. Я находилась при Зимнем Дворе уже достаточно давно. Как долго? Даже не знаю. Время здесь течет иначе. Пока я застряла в Небыли, внешний мир — мир смертных — существовал без меня, там все шло своим чередом.

Некоторые места в мире смертных более волшебны, чем другие; горячие источники чар, так сказать. Они притягивают нас, как мотыльков на огонь, — как изгнанников, так и простых отшельников фейри, не живущих при Дворе.

Ты Лето, — пренебрежительно сказала она, — мы Зима. По закону фейри из двух разных Дворов нельзя быть вместе. Не то чтобы у нас было много случаев, Летние фейри иногда влюбляются в Зимние, и наоборот. Но всегда возникают всевозможные проблемы — Лето и Зима не должны быть вместе. Если о них узнают, то правители обычно требуют, чтобы они немедленно отказались от своей любви.

Чары подпитываются эмоциями, и чем более дикие и страстные эти эмоции — ярость, похоть, любовь, — тем легче их использовать.

Магифрения представляет собой специфическое нарушение сознательной психической деятельности, при котором в мышлении преобладают идеи и представления мистического содержания, противоречащие научным представлениям.

- У меня не было выбора, пришлось заканчивать следствие с тем, что удалось накопать. Да и куда еще там можно было бы копать? Розыскную собаку допросить разве что…

Труп потерпевшего сначала долго не могли поднять, так как он оказался необъяснимо тяжелым, будто притягиваемым к земле. Затем он несколько раз падал с носилок, и история повторялась.

Хилер с его загадочными обстоятельствами пробудило в Корчагиной большое любопытство, но, в противовес всем россказням, она не верила в мистический характер случившихся событий, а саму Агату Никаноровну, бабушку на инвалидном кресле, обвиняемую в совершении особо тяжкого преступления, ей было очень жалко.

Он повернул голову в сторону приближающегося скрипа и задержал дыхание. Из-за угла стены, у края которой он стоял, по полу выкатилось, скрипя колесами, инвалидное кресло и остановилось рядом с ним. В кресле никого не было.

Верить экстрасенсам Вяземский категорически отказывался, но не мог скрыть, что любопытство в нем раскалилось до предела, в результате чего согласовал с руководством служебную командировку.

Если люди больше не умирают, это может означать только одно: конец света.

Они угодили в долину смертной тени, но долина простиралась не где-нибудь снаружи. Долина таилась у них внутри. Долина эта — мы сами.

Все мы становимся океаном. Все мы становимся звездами.

В детстве я была такой злой, что думала: можно закрыть глаза и уничтожить весь мир.

Страха больше нет, потому что рай и ад — это не пункты назначения. Это наш выбор.

Проглоти свой страх, иначе страх проглотит тебя.

Надо сказать, что я не из робкого десятка, да и не слабак. Подвел меня, скорее всего, общий настрой, ведь я меньше всего ожидал увидеть в своем офисе постороннего. Поэтому, когда я открыл дверь в архив и увидел незнакомку, душа у меня рухнула куда-то вниз, и я застыл в полном недоумении. Женщина пронзительно завизжала.

"Неужели я могу лишиться жизни, и все из-за потрясающей задницы некой особы. Ну уж нет, ни одна задница того не стоит. А с другой стороны, если подумать…" Я пожал плечами.

Я мог бы броситься к ней и вырвать телефон из рук еще до того, как она набрала последнюю цифру. Но девушка выглядела такой испуганной, что я сделал еще один шаг назад и поднял руки над головой в знак капитуляции.

Тело отказывалось повиноваться. Руки застыли, словно приклеенные к телу. Ноги дрожали и казались ватными. Горячая кровь стремительно неслась по жилам, стуча в висках. София попыталась взять себя в руки. Попыталась добраться до этой внутренней силы – последнего резерва, на который всегда могла положиться. Но у нее не получилось. Внутри все оборвалось – беззвучно и болезненно.

В телефоне снова звякнуло: новая фотография. София открыла ее, силясь понять, что это, потом уронила телефон на газон. Но снимок уже отпечатался в ее сознании. Лицо, закрытое так, что виднелись лишь глаза. И сообщение большими буквами: «БУДЕМ ОТРЕЗАТЬ ПО КУСОЧКУ ОТ ТВОЕЙ СОБАКИ КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ТЫ БУДЕШЬ РАСПРОСТРАНЯТЬ О НАС ЛОЖЬ».

София не успела даже разглядеть предмет, заброшенный ей в квартиру, потом что всю прихожую тут же окутало дымом. Тело сработало на автопилоте – София кинулась вперед, схватила собаку и кинулась сквозь дым наружу, остановившись только на улице. Она была босиком, в одном халате, и держала под мышкой пса, продолжавшего лаять.

После той поездки на пароме, когда Мадлен заговорила о создании новой группы, Симон подумал, что эти люди будут встречаться на материке – предаваться воспоминаниям, писать трогательные письма Освальду в тюрьму… Ему и в голову не пришло, что они могут вернуться на остров. И ему не нравилось, что они снова появились там. Совершенно не нравилось.

Когда Освальд наконец прижался к ней всем телом, Анна-Мария застонала от страсти. Франц поспешно зажал ей рот рукой, а второй сдавил горло. – Пока еще рано нарушать здешние правила. Придется тебе потерпеть, – шепнул он ей на ухо. – Мне нравится… – выдавила она. – Тсс! – шепнул он и еще сильнее сдавил ей горло. – Я знаю, как тебе нравится…

В последние несколько лет она не тратила свою энергию на отношения. Мужчины в роскошных костюмах по большей части оказывались неудачниками. Многословные идиоты, у которых едва вставал. Но Франц Освальд не такой. Это человек, у которого есть план. Дьявольский план.

Я рад, что правда всплыла на поверхность. Мы не подростки, любовные треугольники меня не привлекают, причем совсем, и я ведь из Нью-Йорка, Мэри Кей. На крыс я насмотрелся. Ничего личного. Я их не то чтобы ненавижу. Но крысы переносят заразу, и тебе повезло, что я умею от них избавляться.

Мужчина, которого ты зовешь мужем (надеюсь, я сплю), успокаивает тебя, а наш корабль тонет, и мы тонем, а этот Фил выглядит, как солист рок-н-ролльной группы, и вы женаты. Мертвы.

Чувствую подъем. Я нарушил правила и был вознагражден вселенной, Мэри Кей, – ведь я узнал твои планы на завтра, и мне они нравятся. Пришло время нам обзавестись чертовыми семейными узами.

Ты льнешь ко мне. Слова льются из тебя потоком. Ты хотела меня на том красном ложе, ты кусаешь мой свитер – этот свитер сводит тебя с ума; в воде вспыхивают искры – это мы горим, – и ты как последняя страница «Улисса». Ты впиваешься в меня. «О боже, Джо… О боже…» И вдруг ты отстраняешься. Золушка услышала, как часы бьют полночь. Вспоминаешь, кто ты такая. Мать. Мой начальник. И исчезаешь.

Рассказывать тебе о Мелиссе (то бишь ныне покойной Бек) – словно испытать катарсис. В этой версии я работал официантом в закусочной Верхнего Вест-Сайда, а Мелисса там однажды обедала и написала мне свой телефон на чеке. Ты делаешь огромный глоток из стакана – честно говоря, довольно агрессивно, – и я добавляю, что Мелисса была для меня слишком незрелой.

Я потерял сына. Потерял семью. Но, возможно, это было не зря. Возможно, провидение вело меня к тебе. И все эти токсичные женщины, которые заманивали, использовали и мучили меня, были нужны лишь, чтобы подготовить и привести меня на этот скалистый остров. В твою библиотеку.

Изо всех дергаю дверцу платяного шкафа. Та не поддается, я тяну сильнее и наконец распахиваю ее с натужным скрипом. Внутри нет ни грима, ни париков, ни комбинезонов. Там совершенно пусто, не считая маленького квадратика бумаги. Вдруг мне становится очень страшно. Волосы на затылке встают дыбом, словно сзади ко мне тянется длинная костлявая рука…

В доме темно. На коврике перед дверью лежит еще один конверт. Вечерний свет скрадывает мое имя, видны лишь первые три буквы. Разрываю бумагу, достаю открытку с плюшевым мишкой на больничной кровати, во рту – термометр, рядом с тревогой замер другой мишка. «Скорее поправляйся!» И надпись внутри: «ТЫ ТОЖЕ УМРЕШЬ».

Поспешно встаю, несу обувную коробку к дому. Сердце стучит в горле и в висках. Дойдя до плитки, замедляю шаг, оглядываюсь на прачечную и запертую на висячий замок дверь. В углу поля зрения снова мелькает красная вспышка, и я замираю. Оборачиваюсь к высокой стене, поросшей мхом и лишайником. Ничего. Но стоит закрыть глаза, и я вижу слова, выведенные кровью на голой каменной стене: ОН ЗНАЕТ

– Постой, не надо! – восклицаю я и порывисто касаюсь его плеча. – Это хороший знак, она наверняка от Эл. – Росс не отвечает, и я хмурюсь. – Открытку положили на крыльцо – значит, Эл где-то рядом. Значит, она… – Эл тоже получала такие, – хрипло бросает он. – Причем десятками! – А-а… – По спине у меня бежит холодок. – Пока не пропала.

На джутовом коврике лежит конверт. Большими черными буквами на нем написано: «Кэтрионе». Ни марки, ни штампа. Поднимать неохота, но что поделаешь… Кое-как разрываю бумагу и достаю открытку с соболезнованиями: ваза с узким горлышком, кремовые лилии, перевязанные лентой, вычурная золотая надпись: «Думаю о тебе». Возвращаюсь в дом, захлопываю дверь, запираю замок. Внутри открытки одно слово. ПРОЧЬ

Хотя бояться нечего, меня охватывает страх. Мне становится так же страшно, как в Лос-Анджелесе, когда на долю секунды я поверила, что Эл мертва. Точнее, не я, а часть меня, которая рада возвращению туда, где наша первая жизнь закончилась и не должна была продолжиться никогда. – Ах, Эл, – шепчу я, водя пальцами по холодному стеклу. – Что же ты наделала?

Ты половина моей собственной души.

Любовь приходит и уходит, как солнце встает и садится. — Осторожно выдохнув, пояснил Халид. — Например, один день кто-то боготворит зеленый цвет, только чтобы назавтра объявить новой страстью оттенок синего. — Значит, ты намереваешься пройти по жизни, ни к кому не испытывая теплых чувств? И ценя только вещи? — горько рассмеялась Шахразада, и эта горечь бередила рану в сердце.

Любовь — лишь слабая тень того, что я испытываю.

Я люблю тебя, тысячу раз люблю! И никогда не стану просить за это прощения.

Сотня жизней за одну отнятую. По одной жизни на каждый рассвет. Пропустишь хоть утро, и я заберу все твои мечты. Заберу твой город.

«И все это из-за девушки с дикими волосами и глазами цвета бушующего моря – той самой, которая сразу почувствовала в нем некую силу и его самого заставила в эту силу поверить».

Чтобы помочь детективам предугадать дальнейшие действия убийцы, Ландвер привлек Боба Мортона, психолога из отдела поведенческого анализа ФБР. Мортон начал свой доклад с констатации очевидного: похоже, BTK имеет определенные сексуальные пристрастия. Он мог жить в Уичито, но, с другой стороны, мог просто приезжать сюда. У меня есть дела поважнее, чем выслушивать это, подумал Отис.

— Мэм, — сказал он, — вы будете сотрудничать. У меня есть дубинка, у меня есть пистолет, у меня есть нож. Она сказала, что к ней скоро придет мужчина. Боже, подумал он. Всегда кто-нибудь приходит. Теперь нужно было спешить, и это его раздражало. Он отвел ее в спальню, надел на нее наручники, связал ей ноги ее же собственными колготками — стандартная процедура.

BTK переживал карьеры тех, кто его искал. Люди, которые были мальчиками, когда погибли Отеро, теперь стали офицерами-ветеранами. Ландвер прошел путь от мальчишки до продавца одежды, патрульного-новичка, «охотника за привидениями», три года гонявшегося за BTK, а теперь одного из детективов, расследующих от двадцати пяти до тридцати убийств в год.

Что ж, сказал он, похоже, все работает. Он положил фальшивый тестер в портфель и вынул пистолет. Иди в спальню, приказал он. Она начала плакать. А как же мой ребенок, спросила она. Он пожал плечами. Какое мне дело до твоего ребенка. Мой муж скоро будет дома, заявила она. Надеюсь, он не станет особенно торопиться, ответил он ей.

Убийца завязал множество головокружительных узлов разного вида: выбленочные узлы, рифовые узлы, скользящие узлы, прямые узлы, простые узлы, кровавые узлы. Узлов оказалось так много, что один из детективов сделал фотокопии названий, изображений и описаний узлов из энциклопедии, опубликованной издательством Военно-морского института. «Может быть, убийца — моряк», — подумал Брюс.