Антону пришлось прислонить Пахома к стенке на время, чтобы вытолкать всех незваных гостей. Пока он будет с ними объясняться или искать подходящий для сенсации эфир, сама сенсация может отдать Богу душу. Поэтому сейчас главное — сделать запись. Наконец он усадил Пахома в кресло напротив камеры, подготовил аппаратуру и скомандовал: — Мотор!

Единственное преимущество, которым она обладает сейчас — это возможность при желании самостоятельно закончить свои мучения и таким образом показать большую дулю Герману и Элле. Только что толку? Во-первых, у нее никогда не было суицидальных наклонностей, а во-вторых, Фишеры хоть и будут раздосадованы, но в итоге найдут новую жертву для осуществления своего замысла.

Еще до наступления рассвета он уже стучал в будку охранника у дома Фишера. Стучал нервно и нетерпеливо, снедаемый пренеприятным предчувствием неизбежной катастрофы. Он не мог поверить, что все произойдет так быстро. Еще вчера Фишер рассуждал о замене. С чего бы? Просто позлить Пахома, или на то были причины?

Вера, с ужасом глядя на безумную, попятилась назад к двери. Смех становился все громче. Вера закрыла уши ладонями и кинулась прочь по длинному коридору, зная, что далеко ей наверняка не убежать.

— Очень часто мы теряем своих родных и любимых, даже не попрощавшись с ними, не сказав чего-то главного. При этом тот, кто продолжает жить, зачастую испытывает тягостное чувство вины, либо сгорает от желания высказать невысказанное.

— Поспи пока. — Черта с два! — Вера скинула плед и резко поднялась. — Ты поспишь, — настойчиво повторил Пахом. И правда, голова у Веры закружилась, перед глазами начали лопаться разноцветные пузыри, а голова Пахома отделилась от туловища и закружилась в воздухе. — Ах ты, засранец! – проговорила она из последних сил. — Подсыпал мне отраву в чай…

Зои начинала убеждаться, что стоит в спальне мейнардского серийного убийцы. Ей нужно уходить отсюда. Она заталкивала одежду обратно, и тут ее внимание привлекло нечто другое. Черные прямоугольные контуры под кроватью. Обувная коробка. Трясущимися руками Зои вытащила коробку и подняла крышку…

Мужчина замешкался еще на секунду, и Майки начал интересоваться, нет ли у него причин мешкать. Не тот ли это человек, которого они ищут? Он повернул фонарик, луч высветил одежду водителя. Его рубашка была заляпана соусом барбекю или чем-то в этом роде. Майки сдвинул луч вверх, к лицу…

Ей хотелось, чтобы она могла вернуться в прошлое и сказать братику: теперь она понимает. Что наконец-то осознала, какой страшной бывает темнота. Потому что в настоящей темноте тебе остается лишь твое воображение.

Соотношение – штука деликатная. Слишком много формалина – и ее тело станет жестким, с ним будет не управиться. Слишком мало – и через несколько лет она начнет разлагаться. Он хотел провести с ней все свои дни до конца. Можно ли экономить на формалине? Что важнее – гибкость или лишние десять лет в его обществе?

Не знай Тейтум заранее, что женщина мертва, он решил бы, что она просто наслаждается солнечным днем. Подойдя ближе, агент увидел, что тело усажено в такую позу, будто женщина закрывает лицо руками.

Из-за границы мы привозили Юле красивые вещички, но надевать их в школу не разрешали. Даже на дискотеку. Я полагала, что и на празднике стоит следовать обычному «дресс-коду», потому что дети живут в семьях с разным достатком.

Валерий Семёнович вызвал меня поговорить, и я помчалась на Тверской бульвар, где мы условились встретиться после репетиции, недоумевая, зачем я понадобилась.

Через четыре года после расставания мы с Володей решили воссоединиться, он переехал к нам, и мы вместе отвели Юлю первый раз в первый класс.

Меня удивило предложение сыграть деревенскую женщину Настю, которая потом пообтесалась в столице и даже стала учительницей. Я таких ролей в театре не играла и потому взялась за работу с интересом, предупредив режиссёра, что в деревне никогда не бывала.

Если бы не добрые слова Викланд, если бы не молодость, принимающая всё за чистую монету, если бы не наивная вера во всё хорошее, я бы тоже заболела. Но я не заболела.

С того времени, когда мне впервые предложили написать воспоминания, утекло много воды. Стала другой страна, издаётся много разных книг, но главное, теперь любой может напечатать свою и, что удивительно, находятся читатели даже для совершенной чепухи! И это тоже вдохновляет, снимает ответственность, развязывает руки.

Фонарик осветил Надю, привязанную к столбу толстой веревкой. Рот у нее был заткнут тряпкой, а на уровне груди девушки он увидел проволоку. Проследив, куда она уходит, обомлел. Вот это да! Растяжка!

Прямо на девушку несся всадник, следом за ним скакал еще один. Первый, наклонившись, подхватил шарахнувшуюся в сторону медсестру и рывком закинул перед собой на лошадь. Второй, полуобернувшись на скаку, выкинул руку с автоматом и дал короткую очередь в сторону Шубина.

Один из венгров, оглушенный прикладом автомата Шубина, упал. Второй, недоумевая и не понимая, что вдруг приключилось с его товарищем, пару секунд смотрел на упавшего, а затем и сам упал рядом с ним, сбитый с ног.

Патроны у Глеба заканчивались, хотя он и стрелял одиночными выстрелами. Судя по тому, что Выдрин и Чучалов стреляли все реже – и у них с боезапасом были те же самые проблемы, а у Жорика с Лешаковым и вовсе, похоже, патроны закончились – их автоматы молчали.

И тут, словно по команде, раздались сразу несколько выстрелов. Судя по звукам, стреляли из карабинов или винтовок. Глеб, прижавшись спиной к стене сеновала, быстро оглядел двор, но из-за метели и снега не сразу понял, что стреляют по нему сразу с двух сторон.

Самолет накренило так, словно он сейчас вот-вот перевернется кверху шасси, но потом все же он выровнялся. Где-то в самом низу, под Глебом и остальными пассажирами, что-то сильно заскрипело, заскрежетало, зацарапало. Машину снова затрясло так, что у Шубина застучали зубы и он чуть не прикусил язык.