Нельзя сопротивляться: я знала это правило наизусть. Чем сильнее я сопротивлялась, тем больнее он делал.

Когда-то это называлось любовью. Теперь я знала: некоторые люди называют любовью всё, что помогает им держать тебя в страхе.

Он называл меня своей огненной девочкой. Я слишком поздно поняла, что для него это означало не любовь, а право владеть.

Я закрыла глаза, лишь бы не видеть его лица и этой улыбки. Иногда страх становится настолько привычным, что его уже принимаешь за часть себя.

Огонь успокаивал. Он хотя бы не обещал, что любит меня, прежде чем причинить боль.

В одном прыжке отрываясь от земли, Можейко со всей мочи засвистел в свисток. Товарищи подхватили трель. Кабанов швырнул девушку на пол, обернулся в сторону окна и моментально покинул спальню. Милиция ворвалась в дом. Родион метался из комнаты в комнату, но его окружили, скрутили в бараний рог и надели на запястья наручники.

Когда долго лежишь в засаде и пялишься в темноту, ожидая увидеть там подозрительное шевеление, то с какого-то момента начинает казаться, будто во мраке и впрямь ходит человеческая фигура. Так случилось и с младшим лейтенантом. Он с силой зажмурился, затем вновь вгляделся в темноту окна. Никого. Почудилось.

Отныне почерк убийцы не угадывался, а бросался в глаза со всей очевидностью. Преступник выслеживает молодых мужчин, которые сорят деньгами, делая покупки или ужиная в ресторанах. Подстерегает жертву там, где никто не видит. Приближается к ней, умело скрывая намерения. Атакует внезапно, отчего несчастный не успевает среагировать.

Не давала покоя мысль, что гигантский гаечный ключ утопили потому, что он является орудием убийства. Следовательно, где-то должен «всплыть» – в прямом или переносном смысле слова – второй труп.

Фотоаппарат «Зенит» продолжал щелкать затвором. Далее шла очередь обзорных снимков – фотографий, запечатлевших само место происшествия, теперь уже без окружающей обстановки. Только песок и тело на нем.

Клебанов сообщил, что час назад рыболовы Денисов и Кразов в 400 метрах от пристани Вакарево зацепили в воде тело парня и совместными усилиями вытащили утопленника на берег. Несчастного приняли за самоубийцу, поскольку его тело было обвязано веревкой с грузом – инструментом, похожим на большой гаечный ключ.

Нельзя сопротивляться: я знала это правило наизусть. Чем сильнее я сопротивлялась, тем больнее он делал.

Когда-то это называлось любовью. Теперь я знала: некоторые люди называют любовью всё, что помогает им держать тебя в страхе.

Он называл меня своей огненной девочкой. Я слишком поздно поняла, что для него это означало не любовь, а право владеть.

Я закрыла глаза, лишь бы не видеть его лица и этой улыбки. Иногда страх становится настолько привычным, что его уже принимаешь за часть себя.

Огонь успокаивал. Он хотя бы не обещал, что любит меня, прежде чем причинить боль.

Она выглядит как ходячая беда... и как все, чего я хочу.

Двое наблюдающих за мной мужчин. Два разных варианта одержимости. Один символизирует все, чем я хочу стать. Другой – все, что я пытаюсь забыть.

Помесь семейного кино и ужастика про сталкинг. Надо же, какое увлекательное извращение – не оторваться!

Она – тайна, закамуфлированная макияжем и солдатскими ботинками, и я уже год как пытаюсь ее раскрыть. Если она знает, что я слежу за ней, то почему ни разу не задала вопрос в лоб? Почему не позвонила копам, не нажаловалась Слоун, не сделала ничего из того, что сделал бы нормальный человек, осознавший, что за ним ведется слежка? Потому что она ненормальная. Как и я.

Но наше безмолвное свидание подошло к концу, так что я задергиваю шторы, но оставляю между ними маленький просвет. Не то чтобы прям приглашение, но и не отказ. Я вижу тебя, Нокс Бишоп. Я тебя вижу.

Я не первый раз возвращаюсь домой этим живописным маршрутом. Теперь я делаю это минимум раз в неделю – через Брайант-парк, мимо праздничных витрин, по улицам, освещенным рождественской иллюминацией. Это напоминает самое романтичное в мире свидание, если не считать того, что мы никогда и ни за что в этом не признаемся. Помесь семейного кино и ужастика про сталкинг.

Как вообще начинают разговор о возможной причастности к убийству за утренним кофе?

Ужин. В восемь.Позже на кровати найдешь то, что я хочу на тебе видеть.И принеси законченный дизайн браслета. И, Слоун, я не буду повторять дважды.

Чего она не знает, так это того, что каждая закрывшаяся перед ней дверь все это время вела ее именно туда, куда мне было нужно. Ко мне.

В объятиях самого опасного мужчины из всех, кого когда-либо знала, я почему-то чувствую себя в безопасности.

Из скромного ювелирного бизнеса я создал целую империю роскошного образа жизни. А теперь большую часть времени провожу, наблюдая за работой одной-единственной женщины, ювелирного дизайнера…

Люди показывают другим то, что, по их мнению, те хотят видеть.

Шелестов сидел на табурете, держа в руке трофейный «Вальтер» и мрачно глядя на связанных в углу диверсантов. Седой немец и рыжий полицай уже пришли в себя, но они были настолько подавлены, что только мотали головами, издавая нечленораздельные звуки.

Шелестов шел в лоб, мощно, сокрушительно, а Сосновский прыгнул сбоку, нацелившись на руку с оружием. Шапиро отреагировал мгновенно. Он не закричал, не выругался — он просто двинулся, уходя вниз и в сторону, одновременно вскидывая пистолет. Выстрел грохнул оглушительно в тишине утра, пуля чиркнула по кирпичу рядом с ухом Шелестова, высекая сноп искр.

Тело Лоренца лежала на полу сразу у входа. Бледная кожа, грубо зашитый разрез, редкие волосы на голове торчали в разные стороны. Ступни ног были желтыми, а кисти рук наоборот посинели и на них хорошо были видны круговые ссадины. Почти такие же, как и на шее.

Женщина заплакала и стала умолять. Оперативники не сразу поняли, чего она боится и чего от них хочет, но вскоре женщина стала уверять, что она никому ничего не говорила и просит не убивать ее, просит пожалеть ее и маленькую дочь. Буторин и Коган переглянулись.

Михаил двумя пальцами за скобу спускового крючка поднял с пола немецкий «вальтер». Понюхал ствол и отрицательно покачал головой. Из него не стреляли. Сосновский показал Шелестову место, где на оружии обычно выбивается серийный номер. Тот был грубо спилен напильником.

Очевидно, что здесь произошла серьезная схватка. Скатерть со стола свалилась на пол, два стула перевернуты, разбита большая декоративная ваза, букет цветов, стоявших в этой вазе был не просто разбросан по полу, он был еще и растоптан. Разбито зеркало на стене над большим комодом. От сильного удара открылась дверь шкафа и теперь она висела на одной петле.

Перехватив автомат за цевье, майор коротко, снизу вверх, вогнал тяжелый стальной приклад прямо в нижнюю челюсть Диаманта. Раздался сухой хруст, голова полевого командира запрокинулась, а глаза мгновенно закатились. Диамант тяжелым мешком свалился на разбитый бетон двора.

Седой медленно опустил автомат. Его лицо, обычно не выражавшее никаких эмоций, сейчас казалось каменным изваянием. Он посмотрел на Гранита, и в его глазах читался жесткий, однозначный приговор профессионала, который только что услышал имя предателя.

Наемники без лишних слов подхватили бесчувственное тело лоцмана под мышки, подтащили к борту и просто перевалили через леер. Старик с тяжелым плеском рухнул на прибрежные камни, в мелкую воду у самой кромки берега.

Двенадцатый калибр рявкнул так, что заложило уши. Картечь со свистом ушла в темноту, начисто срезая ветки папоротника. Дядя Миша работал быстро, выдавая выстрел за выстрелом, создавая завесу огня. Но силы были слишком неравны.

Анна упала на колени, ободрав кожу о жесткий гравий, которым была посыпана площадка. Мимо ее уха с тяжелым шмелиным жужжанием пронеслась пуля. Секундой позже позади нее звенящим, рвущимся звуком отозвался металл - пуля насквозь прошила обшивку "Урала" и глухо чпокнула внутри кабины, разнеся приборную панель.

На бревне возле догорающего костра сидел один из солдат - паренек с весьма распространенным в бывшей французской колонии именем Жан. Его голова была неестественно запрокинута, а в предрассветных сумерках было видно, что воротник его камуфляжной куртки густо промок от чего-то темного. На землю, с тихим, мерным звуком "кап… кап… кап…", стекала кровь.

Прежде чем прыгнуть с тропы на обочину он успел заметить, как после выстрелов Гесса сложился пополам один из мужчин в штатском; как схватился за плечо и сам Келлер. Остальные заметались, отвечая беспорядочным огнем. Больше Александр ничего не видел. Только слышал крики и стрельбу.

Что-то обожгло левую щеку. Гесс не сразу понял, что произошло. Только почувствовал теплую кровь, стекавшую с подбородка. Пригнувшись, он побежал к кустам, где стояли мотоциклы. В голове металась единственная мысль: «Конец… Он слишком долго дразнил русских, и они решили покончить с его отрядом…»

Он висел на чьей-то спине. По счастливой случайности несший его человек держал за здоровую руку; правая, со сломанной ключицей, безжизненно болталась над заросшей травой тропинкой. Неизвестный был крепок и вынослив – помимо тяжелого Василькова он тащил старый кожаный саквояж, набитый золотом.

Меж склонов неглубокого овражка хлопнул третий выстрел. На это ранение Гравиц не мог не отреагировать ‒ пуля вошла под правую ключицу. Этот метод разведчики использовали, охотясь за «языками». Если «язык» сопротивлялся, то проникающее ранение в эту область грудной клетки мгновенно успокаивало.

Первый удар прошел мимо. Васильков отпрянул, но удержался на ногах на крутом склоне. Второй – оказался опаснее. Гравиц почти без подготовки и весьма резко махнул правой рукой. Отпрянув, Васильков поскользнулся и проехал вниз метра полтора.