Продолжение одного из лучших романов Дяченко. Эмоциональная насыщенность произведений Дяченко запредельна, они требуют от читателя такого самоотождествления с персонажем, что это можно сравнить только с острой влюбленностью... Журнал «Питерbook»

А потом я танцую. Танцую так, как никогда не танцевала. И дело не в красоте танца, не в том, чтобы кому-то понравиться или угодить, — важен момент.

А ниже, среди равнины Полупустой, Раскинул бы я руины И недострой. И он воплощал бы вроде, Как напоказ, Что было до нас в природе И после нас. Ты можешь быть трижды воин И господин, Но сколько бы ты ни строил – Конец один, И эти напоминанья Весьма важны Для ясного пониманья Своей цены.

У Бога не было родителей, он круглый сирота, И потому на местных жителей он смотрит свысока, И это видно в нем по почерку, масштабам, куражу И кой-чему иному прочему, о чем я не скажу. Когда он строил, возвеличивал, творил и размещал – Его никто не ограничивал, никто не запрещал, И потому в его ментальности, от мошек до планет, Не только нет сентиментальности, но даже Бога нет.

Вот вымрут все, кто помнят Бога, Жар рук его и грозный смех, Когда всего казалось много И хватит, думалось, на всех, Вот вымрут все, кто помнит Лота, Волну потопа, корку льда, Вот вымрут все, кто помнит что-то. Вот вымрут все. Но и тогда.

Но я не боюсь умереть. Может, дети умирают, чтобы их родителям стало легче. Если меня не станет, моя мама сможет еще раз выйти замуж и родить здорового ребенка.

Я вдруг ясно поняла, что в любой момент может случиться что-нибудь страшное. Например, можно вдруг начать заикаться. Так, что слова из себя не выдавишь. И никто, совершенно никто не будет в этом виноват. И никто не понесет наказания. А еще я убедилась в том, что самые ужасные расправы достаются тем, кто их вовсе не заслуживает.

Родители и воспитатели считали, что излишняя эмоциональность у ребенка — признак психического нездоровья. Нормальный ребенок должен быть послушен и тих. Он не имеет права кричать, орать, плакать, громко смеяться, грустить. Из нас с младенчества выбивали все эмоции и присущий только детям интерес к жизни.

. …родители заводят новых детей, когда старшие надоедают. Моя мама завела мне брата, чтобы я стал более ответственным и перестал быть эгоистом. Но теперь она занята не мной, а братом. Так что она для себя его заводила, чтобы забыть про меня.

Нет, я знаю, жаловаться нельзя. И надо всегда говорить «спасибо». Потому что мы пока маленькие и ничего не понимаем, а потом поймем, когда вырастем. Что поймем — непонятно, но поймем.

Мне даже казалось, что всем детям, когда они становятся взрослыми, промывают с хлоркой мозги. Чтобы стереть все воспоминания о собственном детстве, не помнить, как были детьми и что чувствовали.

Рисую я как подвыпивший ревун, а мой писательский стиль болтается где-то между труднодоступным и незрелым. Для меня до сих пор загадка, почему мне еще платят.

Упрощение превращает обычное в удивительное

Своим успехом вы обязаны не только везению

Докатились, темный маг уговаривает пресветлых эльфов спасти мир!

Быть серьезной – это же так скучно! Серьезные люди такие серые, словно запыленные, словно согнутые под бременем своей серьезности и значимости.

Зло не может войти, пока ты безупречен, пока ты сам его не впустишь

Почему мы забываем, что близким нужно прощать любые ошибки? Ведь если любимые уйдут навсегда, то не на кого будет злиться, но и не у кого будет попросить прощения. Мертвым невозможно заплатить по счетам или вернуть долги.

Он еще долго смотрел, как фыркающий газик уносит в столицу друга, а в жарком июньском поднебесье раздавался звук чуть слышного церковного колокола.

«Когда я начинал писать, то совершенно не мог предположить, что смогу зарабатывать себе этим делом на жизнь. Я начал писать потому, что хотел писать и у меня не было выбора. В конечном счете, я не просто заработал на профессии писателя, а очень хорошо заработал. Теперь все могут сказать: «Ну, если у Пауло Коэльо это получилось, то и у нас обязательно получится».

Пауло Коэльо, один из самых популярных современных писателей в мире, участник проекта «Тайна сердца».

Кеша наконец просунул палец под стринги. Сначала один. Потом второй. Потом третий - словно это было циничное и спаянное нацменьшинство, организованно переселяющееся в теплое местечко.

Для Вселенной важен каждый человек. Потеря любого болит. Как болит у человека ампутированная нога.

Ах мои ушки, мои усики! Как же я опаздываю!

— У этого человека была собака, — так всегда начинал ее отец.
— Ты не можешь так начать! — протестовала Пайпер. — Ты должен сказать давным-давно…
Отец рассмеялся.
— Но это история Чероки. Они довольно просты. Во всяком случае, у того человека была собака. Каждый день он брал её с собой на берег озера, чтобы набрать воды, и собака яростно лаяла, как будто была зла на озеро...
— А она была... ?
— Потерпи, дорогая. Мужчина был очень недоволен своей собакой за то, что она лаяла так много, и выругал ее: «Плохая собака! Хватит лаять на воду. Это просто вода!». К его удивлению, собака посмотрела прямо на него и начала говорить.
— Наша собака может сказать «спасибо», — предложила Пайпер. — И она может лаять, предупреждая о чем-то.
— Не спорю, — согласился ее папа. — Но эта собака говорила целыми предложениями. Собака сказала: “Однажды, очень скоро, нагрянут бури. Вода поднимется и затопит все. Ты можешь спасти себя и свою семью, если построишь плот, но сначала ты должен принести меня в жертву. Ты должен бросить меня в воду”.
— Это же ужасно! — сказала Пайпер. — Я бы никогда...

Когда Рим стал могущественней, мы были приглашены туда, — сказала Хагно. — Сын Юпитера соблазнил нас любезностями. Новый дом, обещал он. Больше и лучше! Без задатка, с превосходными окрестностями. Рим простоит вечность!
— Вечность, — прошипели другие.
— Мы поддались искушению, — сказала Хагно. — Мы оставили наши простые колодцы на Горе Ликеус и прибыли сюда. В течение многих столетий наша жизнь была великолепной! Вечеринки, жертвы в нашу честь, новые платья и драгоценности каждую неделю. Все полубоги Рима флиртовали с нами и чтили нас.
Нимфы причитали и вздыхали.
— Но Рим пал, — Хагно зарычала. — Акведуки были снесены. Вилла нашего владельца была оставлена и снесена. О нас забыли, похоронили под землей, но мы не смогли покинуть это место. Наши жизненные источники были связаны с ним. Наш прежний повелитель никогда не считал целесообразным освободить нас. В течение многих столетий мы увядали здесь в темноте, измученные жаждой… безумно жаждущие воды.

Жил-был человек молодой и приятный. И все у него было ничего: и женщины любили, и деньги умеренно водились, и не дурак был, да только сверлило его что-то.
Грызло.
«Это оттого, что таланта у меня нет, — говорил он себе. — Дай-ка я ногу променяю на талант! Без ноги еще туда-сюда жить можно, а без таланта...»
И променял.
Осталось у него две руки, одна нога и один талант.
Пожил он некоторое время со своим талантом, а покою все равно нет. Мучает что-то, не дает спокойно жить...
Променял другую ногу.
И сделалось у него две руки, ни одной ноги и удвоенный талант. Женщины не любят, денег нет, работы нет — зато какой талантище. Им и греется. Да недолго грелся. Снова чувствует: не то. Сверлит, томит, сосет...
Дурацкое дело не хитрое. Променял он руку на талант. Живет урод уродом, с одной рукой, зато с тремя талантами, высшими ценностями подпитывается. Стихи пишет, рисует, на восьми языках читает, симфонии сочиняет.
Пожил он так пару лет, а потом как-то плюнул сгоряча «Да ну вас всех!», махнул оставшейся рукой и ее тоже променял. Почти гений стал. Писать не может, рисовать не может,...

— Отрепетированное радушие даст сто очков вперед настоящему.

...счастье для меня слишком тихоходная штука.

Он подумал, что это существо не просто впало в ничтожество, но стало живой иллюстрацией самого слова «ничтожество».