Оглушающее счастье накрыло меня с головой. Теперь мне и на самом деле казалось, что я в этом зале совершенно одна. Парю над красными бархатными креслами вокруг люстры с множеством хрустальных подвесок, как Венди за Питером Пеном… Чувство полета и невесомости. Когда песня закончилась, я даже почувствовала разочарование.

Любовь – это всегда прекрасно.

Никогда не знаешь, кто изменит твою жизнь.

О чувствах говорить сложнее всего.

Сегодня в комнате пахнет не сладкими мандаринами, а моими несбыточными мечтами. Какими словами лучше всего описать пустоту?

Как здорово, что у каждого из нас есть свои заморочки, которые делают нас счастливыми. Мы ведь состоим из них – таких вот тараканов в голове, мечтаний, планов, фантазий, желаний, предпочтений. И когда что-нибудь задуманное осуществляется – мы становимся теплыми и радостными…

Мне семнадцать. Я влюблена. И очень счастлива.

Это так круто и одновременно волнительно – кокетничать в переписке с парнем, который тебе небезразличен.

Выгодный контракт, съеденная на большой перемене вожделенная слойка, заинтересованность парня, который тебе небезразличен. Такое разное счастье, которое должно быть у всех.

– Учишься где-нибудь? – На факультете ракетостроения. – Да ну, – удивился Йован. – Живи теперь с этим, – улыбнулась я и, крепче ухватившись за руль, села на велосипед. Хотелось эффектно укатить в закат, но вместо этого педали снова прокрутились, а я спрыгнула на землю. Не хватало еще свалиться перед Йованом.

Я знала, что не откажусь из-за парня от того, что всем сердцем люблю.

Я часто западала на красивых ребят. Особенно мне нравилось влюбляться безответно. Когда проявляли ответную симпатию, я быстро теряла интерес.

Разве этому глупому сердцу прикажешь?

Любовь – это про счастье.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

Думаю, вы улавливаете мысль, она проста: мы делаем все это, чтобы казаться кем-то, но не быть...

Бег стал для меня спасительной соломинкой, а может, формой эскапизма. Я всякий раз убегал от навязчивых мыслей, проблем и упаднических настроений.

Уже неделю нет ни связи, ни интернета. Не докучают сообщения в мессенджерах, и никто не может прервать мерный и величественный, ненавязчивый шепот леса и рокот горных рек.

В тот день, когда требовалось навестить Кастоса в тюремной больнице Таоса, Олшейкер думал, каким образом следует этого ублюдка разговорить. Разговаривать приходилось каждого, кто попадал в их отдел, и таких людей между собой звали мотыльками. Мотыльком был и их Маттео. Между собой они уже прозвали его по-особому: как ту бабочку с черепом на крыльях, Мёртвая голова.

Маттео чувствовал: это не по доброй воле, но ему хватало и её покорности. Это заводило; он долго добивался послушания, и наконец что-то из этого всё же вышло. Миранда попыталась неловко, сухо, скупо поцеловать его в губы, но он взял её за затылок и поцеловал сам, глубже, чем она хотела бы. Рот её был жёсток и напряжён. Маттео полоснул языком по краю её зубов — могла бы укусить, но не стала…

Я, видишь ли, при всем своем интеллекте обладаю весомым недостатком, ну, с вашей точки зрения. Того, что вы чувствуете, я не ощущаю. Те эмоции, которые вами движут, мне во многом недоступны. Люди это знают: нутром ли, интуитивно ли, но если хочешь быть хорошим убийцей, результативным убийцей, лучшим из лучших, значит, нужно научиться и сливаться с такими как вы, быть на вас похожим.

— Ты считаешь, я жесток? Но ты не знаешь, насколько жестокими могут быть люди, которых ты считала прежде членами нормального общества. Пока не знаешь. Мысль не новая, а очень тривиальная, понимаю, не критикуй меня за это: моё дело — не убедить тебя в том, чтобы со мной остаться. Я же знаю, это бесполезно.

Миранда чуть наклонилась. Океан был ещё тёплым; купаться в нём комфортно до позднего сентября — дальше множество тёплых течений сменится другими, небо накроют обложные тучи, шторма станут частыми гостями на здешнем побережье. Но пока вода вспыхнула ровным живым свечением, в её пальцах — тоже; Маттео неторопливо взял её за подбородок и повернул голову к берегу. — Смотри. Будто шлейф из серебра.

— Тот тип погнался за мной, а я — от него. Хотел выйти сразу к лестнице и оттуда — на выход. Но, чтоб его… Он будто специально заманивал меня туда и загонял. — Куда? Куда загонял? Джейкоб медленно, будто даже неохотно ответил: — В свою новую ловушку. Потому что ловушки ставят на охоте, а он на нас охотится, Миранда. Как на дичь. Ты что, не поняла?

Нельзя сопротивляться: я знала это правило наизусть. Чем сильнее я сопротивлялась, тем больнее он делал.

Когда-то это называлось любовью. Теперь я знала: некоторые люди называют любовью всё, что помогает им держать тебя в страхе.

Он называл меня своей огненной девочкой. Я слишком поздно поняла, что для него это означало не любовь, а право владеть.

Я закрыла глаза, лишь бы не видеть его лица и этой улыбки. Иногда страх становится настолько привычным, что его уже принимаешь за часть себя.

Огонь успокаивал. Он хотя бы не обещал, что любит меня, прежде чем причинить боль.