– «Серп и молот – ритуальные предметы для обрезания!» – «Ну, серп – понятно, а молот для чего?» – «Для наркоза!»

Любимую фразу Любочки: «Я сменила пятерых мужей, но любовник у меня всю жизнь был один!» – Эська, у которой не было ни мужей, ни любовников, отмечала с явным одобрением.

Эту свою преступно вымечтанную на рассвете будущую свободу он мысленно отодвигал, стыдясь потаенных надежд: здорово устал за последние годы, когда бабушка, пересев в кресло, стала совсем слабенькой, но, верная себе, отказывалась от помощи посторонних наемных людей (произносила это слово с омерзением, точно речь шла о наемных убийцах), доверяя лишь рукам внука да еще Разумовича, своего преданного ученика, а тот в последние месяцы и сам сильно болел, даже флейту забросил…

– Все же его русский поразителен… Невероятно! Этого не должно быть.
– Почему? – спросила она, мгновенно повернув голову. – Тебе же объяснили: всю жизнь им занимался, интерес к корням… Московский университет, да и жена русская…
– Никакой университет не дает такого непринужденного владения языком, – возразил Илья.
– Ну и что? – спросила она.
– Ничего, – помолчав, отозвался отец. – Думаю, он много лет жил в Советском Союзе.

Он сидел со стопкой рукописи на том же старом, валком венском стуле, сто лет назад выбракованном из семьи обеденных стульев, грозящем когда-нибудь развалиться под столь увесистым седоком, все чаще поднимал голову от листов и все меньше понимал написанное.

...поразительно и то, что, оказавшись на изнанке обстоятельств – такой, казалось бы, выигрышной изнанке, которая могла обернуться и совсем иной судьбой: угодив в плен в окружении под Киевом и попав в один из самых страшных лагерей на территории Польши, в Майданек, – он почему-то снова скрыл знание немецкого языка.
Что его и спасло. Его и еще троих заключенных.

Хорошая выходка - это, считай, полпляски уже!

На каждой черте лица твоего дикая природа наложила печать свою; но ты имеешь душу!.. И не обделана душа твоя резцом образованности, и закоснела она в коре невежества; но ты имеешь душу!

Одна из главных идей гласила: "Люди не всегда говорят то, что имеют в виду, особенно если речь идёт о делах амурных"

Здесь для нее очень опасно. Земля – не только колыбель человечества. Это еще и центр Федерации. И именно в этом центре ее и угораздило засветиться. Поэтому чем дальше она будет от Земли, тем лучше…

— Помни, если совсем уж припрет, можно просто посмеяться. Иногда помогает. И вообще, навел бы ты порядок в своей своре, а то столько знати, а пользы от нее ни на медяк!

Нельзя обижать слабых. Слабые хоть сами сдачи и не дают, но вопить умеют громко.

- А ну отвернулся от меня и привел лицо в нормальное состояние! - велела она.
- Чего? - растерялся Меф.  
- А того! Ты похож на героя из японской мультяшки, когда они всех поубивают и радуются! Только глазки у них малость побольше и рожа не такая хитрая! - сказала Улита.

Я долгое время была несчастна. Когда мне было по-настоящему грустно, я прокручивала в голове одну фразу, авторство которой иногда приписывают Виктору Гюго. Я записала ее на первой странице своего дневника. Она звучит так: "Самые прекрасные годы жизни - те, которые еще не прожиты".

Порой любовь разрушает, но иногда она воплощается в прекрасные произведения искусства...

Девушка рыдала в голос, кусая губы и раскачиваясь из стороны в стороны. Не было и никогда не будет рядом с ней человека, кто сумел бы всего несколькими словами остановить этот поток слез и изгнать из ее души отчаяние, настолько сильное, что думалось: после ухода Мити уже никогда не наступит утро, и она не сможет жить дальше…

«Интересно, все мужья такие скоты или только мне так «повезло»?» – размышляла Ниночка, снимая с мужниных пиджаков длинные волосы незнакомых блондинок и засовывая в стиральную машину испачканные помадой рубашки.

...людей не удовлетворяет их внешность. Женщины, к примеру, полнеют. Мужчины с удивлением замечают, что начинают лысеть… И тогда у творческой личности открывается потребность что-нибудь сотворить. Кто-то заводит любовников и творит новые романы на этом поприще, кто-то делает диссертации, кто-то строит дома или начинает ковыряться на дачных участках, а кто-то начинает писать романы. Вот и я из таких.

— Мы оба испытываем сильный стресс. В таком эмоциональном состоянии ни один из нас не может и не должен принимать столь важное решение.

"Когда жизнь хороша, спорить о ней незачем."

Любишь меня — получай! Только люби, люби! Я подготовила все сама, пригласила его поужинать со мной в тот день, когда мать его заступала на ночное дежурство. Она работала каким-то начальником в системе охраны. Я купила самое дорогое вино, которое у нас продавалось, — розовый крымский мускат. Сама дрожала от страха, но, видя, как он напуган, своими руками раздела его и уложила в постель…

Было бы хорошо стать зеркалом, отражающим мир...

С одной стороны, он — мужчина, мечтавший стать следователем Первого следственного отдела, с другой — она — женщина, стремящаяся стать старшей медсестрой. Два человека, которым нет дела до своего ближнего. Но как профессионалам им нет цены.

— Вполне. Не понимаю, в чем тут проблема? Твой сын вырос и живет отдельной семьей. Жену ты давно не любишь. Брось ее и женись на мне.
Завадский поднял к лицу руки и потер пальцами виски.
— Ты же знаешь, я не могу, — медленно, как бы с трудом проговорил он.
— Можешь, — возразила Вика. — Предупреждаю: я не намерена сдаваться и буду за тебя бороться. Когда твоя жена узнает о нас, она сама тебя бросит.
На губах Завадского появилась горькая усмешка.
— Боже, девчонка-студентка указывает мне, что делать…

Они, как два больших дерева, срослись тысячами корешков, сплелись множеством ветвей, да так крепко, что начали душить друг друга.

...любовь - это так чудесно, ты чувствуешь, что живешь, что причастна к акту творения.

Kак же все-таки лгут поэты и все остальные,утверждая, что человек больше всего нуждается в нежных чувствах и сантиментах! Тогда как на самом деле людям превыше всего нужна эта пронизывающая,всепоглащающая и в то же время от части пугающая чувственность. Какое счастье встретить мужчину, который отваживается быть чувственным с женщиной,не испытывая при этом стыда,не считая, что это грех, и ничего не боясь! И как ужасно,если впослежствии ему становится стыдно и он заставляет стыдиться и женщину!

Ради Бога, не жалейте меня, говорите самое мерзкое, тогда я, по крайней мере, пойму, что вам на меня не наплевать. А начнете льстить - все, значит со мной покончено.

...врачи даже до Мишки добрались с объяснениями, что дауны — это не такие дети, как другие, и не более того. Слово могли вычеркнуть из лексикона, но не из мыслей мальчика. Подростки — максималисты. Все либо черное, либо белое, поэтому ненормальность воспринималась пятнадцатилетним юношей как совершенно очевидная и неоспоримая. Но его отпугивало от нее не это. Многие другие на его месте были бы счастливы, что родители мало озабочены, где он бывает и что делает. Никто не контролировал его, никто (наконец-то!) не поучал, никто не лез в душу. А Мишка почему-то страдал и поэтому никак не мог полюбить маленький несчастный кулек, отобравший у него материнское внимание.

— Я же сказала: не терпит она ни дублеров, ни конкурентов. И своими руками растить себе смену тем более не станет.

- Том, как ты женился?
- Я поймал ее за юбку, когда она хотела выскочить от меня в окно.

"Э, Ассоль, говорил Лонгрен, - разве они умеют любить? Надо уметь любить, а этого - то они не могут". - "Как это - уметь?" - "А вот так!" Он брал девочку на руки и крепко целовал грустные глаза, жмурившиеся от нежного удовольствия.

«Она решилась идти на свидание, но колебалась в одном: каким образом примет она признание учителя, с аристократическим ли негодованием, с увещаниями ли дружбы, с весёлыми шутками или с безмолвным участием».

«…роскошь утешает одну бедность, и то с непривычки на одно мгновение».

Окроме честности, есть множество отрад:
Ругают здесь, а там благодарят.

Как посравнить да посмотреть
Век нынешний и век минувший:
Свежо предание, а верится с трудом,
Как тот и славился, чья чаще гнулась шея;
Как не в войне, а в мире брали лбом,
Стучали об пол не жалея!

Господствует еще смешенье языков:
Французского с нижегородским?

На протяжении веков люди только усложняли Бога.

Мозги отчасти затянула похоть и близость, а отчасти — пустота, будто он не мог взять в толк, что вообще происходит.

Я, конечно, разделяю ее боль. Но если бы она только знала, что мне приходится переживать теперь, изо дня в день…

— Человеческие жизни тоже могут чиниться загадочным образом.

— Ребенок ни в чем не виноват, Флора, — терпеливо произнес я. — Он невинен. Он может оказаться чудесным малышом, и ты полюбишь его. Пойми, хотя он еще такой крошечный, он уже личность со всеми своими особенностями, своей судьбой. Ты разрушишь целую человеческую жизнь. И подумай вот о чем: если позже у тебя будут другие дети, разве ты не станешь оплакивать этого ребенка и гадать, каким бы он стал?

Он позабыл все те основные человеческие привычки, научить его которым стоило такого труда.

Однажды ранним утром что-то заставило Гарриет встать с постели и зайти в комнату Бена, и, войдя, она увидела, что Бен, качаясь, стоит на окне. Окно было высоко от пола — бог весть, как Бену удалось туда забраться! И оно было открыто. В любую секунду Бен мог вывалиться. Гарриет подумала: «Какая жалость, что я зашла…» — и отказалась ужаснуться такой мысли.

В одной улыбке состоит то, что называют красотою лица: если улыбка прибавляет прелести лицу, то лицо прекрасно; если она не изменяет его, то оно обыкновенно; если она портит его, то оно дурно

Войны будут всегда, потому что так устроены люди. Женщины — нет. Но мужчинам нужна война — не меньше, чем женская любовь.

Свет создал для нас этот мир – прекрасный и совершенный для того, чтобы мы радовались. Мы же точно неблагодарные дети, получившие игрушку, мало того, что сами не радуемся, но еще и тот, кто подарил, вечно оказывается виноват, что машинка сама себя не заводит, пистолет недостаточно убивательный, а у куклы отломилась нога. Хочешь сделать дурака несчастным – подари ему что-нибудь.

— Есть только один вопрос, — продолжил Бун, — слишком важный, чтоб его откладывать. Кто вы такие?
— Мы беженцы, — ответил Дэвид. — Беженцы, укрывшиеся в глубинах времени.
— Никоим образом! — вскричал Хорас. — Ты упрямо твердишь, что мы беженцы, а я утверждаю, что мы революционеры! Настанет день, и мы вернемся!..