Ну уж нет! Никакие придурки в мире не заставят меня бросить и их ногам еще час! Или даже сорок минут.

— Некоторые немцы, то ли слишком самоуверенные, то ли просто тупые, еще и выкрикивали оскорбления. Представляешь? Махали белым флагом и орали какие-то гадости. Один фриц завопил, что, мол, требует суда согласно Женевской конвенции. А Уилли в ответ: «Вот тебе суд, ублюдок! Ты виновен!» — и выстрелил ему в лицо.

– Дашенька, я тебя обожаю. Проси, чего хочешь, но только не рассказа о моем лечении.

– Да, после вмешательства вес может увеличиться, однако, если вовремя сесть на диету, он стабилизируется. Но я принимаю сильные гормональные препараты. В моем случае получилась сумма двух факторов риска.

Не повторяйте моей ошибки – не ждите, что лучевой терапевт охотно расскажет вам о том, как следует себя вести. Сами задавайте вопросы, не стесняйтесь, даже если собственный вопрос кажется вам глупым или каким-то неудобным.

– А вы замужем?
– Да… То есть теперь уже нет, кажется… Но это неважно. И вообще не лезьте в душу,...

– Спасибо вам за заботу. Даже неловко как-то…
– Ой, да чего там неловко! Я не к каждому, поди, с заботой-то лезу. Уж двадцать лет езжу, всякого люда перевидала. И настоящее переживание от пустой гордости умею отличить.

Мне кажется, я рядом с ним будто раздваиваюсь. С одной стороны – занудство раздражает, а с другой – перед его добротой стыдно.

Мой муж, как выяснилось, уже три дня в вашей квартире комнату снимает… – изо всех сил стараясь придать себе побольше дамской презентабельности, проговорила Марина.
– Муж? Саша – ваш муж? – вдруг искренне и несколько разочарованно удивилась Василиса, и даже улыбнулась чуть-чуть недоверчиво. – Так… И что?
– Как это что? У него, знаете, свое собственное жилье есть! И он именно там и должен жить, а не углы какие-то снимать! Я требую, чтобы он жил в своем доме, в своей семье…
– Вы именно от меня хотите этого потребовать?

У нас местное население уже не рождается.
Рождаются эмигранты.
Маленькие, грудные, но уже заядлые.

Что такое луч света, понимаешь только внизу, в Подземье, когда со всех сторон тебя, как конфету, обсасывает пустой и липкий рот мрака. Фонарь – единственная пуповина, которая связывает с верхним миром. Хрупкую и редеющую его струйку ты готов прижать к себе, осязать и целовать, как живую. Она и есть живая. Если она оборвется – ты не просто верный труп. Ты труп, отсроченный во времени, что хуже раз в десять.

Атака - лучшая защита, ибо никакая защита не может быть идеальной.

Ей нравилось ощущение резкого разворота, когда вначале катишь лицом вперед и вдруг одним движением корпуса, плавным махом бедра крутанешься – р-р-раз! – и уже спиной толкаешь воздух. В такие моменты она телом слышала короткий победный скрежет и резкие штрихи беговых коньков за спиной.
И когда – упоенная собственной ловкостью, разгоряченная, с малиновым румянцем во всю щеку – подъезжала к забору, отец торопливо разверзал утробу рюкзака, доставая приготовленные бабушкой бутерброды и пирожки, развинчивая крышку термоса с горячим чаем. Нарочито пыхтя, комично изображая свое «уфф!», она ковыляла к нему, разводя коленки, по лестнице вверх, плюхалась рядом, бесцеремонно выхватывала из руки бутерброд и впивалась в него зубами. И минут десять жевала, страшно довольная, усталая, голодная, мыча – «ку-у-усно!» – а глазом уже косила обратно – туда, на лед, времени ж мало, каждую минутку жаль!

Рождению гениального замысла не всегда сопутствует всеобщее признание. Напротив, окружающие, как известно, принимают все новое и оригинальное в штыки.

Кажется, за всю свою жизнь я никогда еще не была до такой степени преисполнена сострадания и нежности…

Службу закончили с необычайной быстротой. Церковь, по-видимому, не являлась излюбленным местом в монастыре. Сестры выпорхнули из нее, щебеча, как стая птиц, вылетающих из своей клетки.

Я хотела молиться — и не могла; становилась на колени, стараясь сосредоточиться, начинала молитву, но мысли мои невольно уносились в суд: я видела судей, слышала речи адвокатов, обращалась к ним, прерывала моего защитника, так как мне казалось, что он плохо защищает мое дело

...я приобрела репутацию бунтовщицы, и, пожалуй, в какой-то степени я действительно играла эту роль. То и дело в монастырь приглашались старшие викарии архиепископа, и меня вызывали на суд, где я защищала себя и своих товарок, причем ни разу не случилось, чтобы меня признали виновной, ибо доводы разума всегда оказывались на моей стороне.

Увы, он и по-русски-то не умел объясняться порядочно (не зная, впрочем, никакого другого языка)...

Нам вот всё представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность. Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится.

Ему показалось, что он как будто ножницами отрезал себя сам от всех и всего в эту минуту.

– Можно я лягу? – спрашивает он.
– Нельзя, – отвечаю я, аккуратно разглаживая на коленях одеяло.
Он смотрит на меня. Тонкая бровь недоверчиво ползет вверх.
– Нельзя?
– Нет, – подтверждаю я, стараясь говорить сердитым голосом.
Выходит не очень убедительно. Воцаряется напряженная тишина.
– Но спасибо, что спросил, – добавляю я.

Свет нас страшит. Он подобен солнечному пятну, к которому стремится младенец в момент рождения, и одновременно ослепительному сиянию на выходе из тоннеля, куда человек попадает после смерти. Как и другие напуганные девушки, я кутаюсь в одеяла, не желая быть частью начала или конца.

Анализируя то, что определили эксперты, он все больше и больше понимал, что дело приближается к той черте, за которой – беспросветный туман. Классический «глухарь», и место ему в архиве.

— Как вы сказали? Реклама? То есть то, что приносит товару известность?
— Именно, — улыбнулся я и почувствовал, что в моем кармане активировался амулет.

От ненависти до любви - один шаг. Но от тошноты до любви - сто лет на бегемоте

Меня зовут Намима. Я — мико, служительница в храме. Родилась на далеком южном острове, умерла вечером, в год, когда мне исполнилось шестнадцать.

Из сорняка не родится благородный плод. Я давно уже поняла: наш сын просто родился таким. В этом все дело. И это не я его не любила – он не любил нас.
– Но почему? В кого он такой?
– В кого рождаются маньяки? Убийцы, воры? Да ни в кого. Природа совершает очередной выброс. Избавляется от ненужного материала.

– В жизни каждого человека наступает время, когда он чувствует разочарование. В образе жизни, в профессии. Часто бывает, в любви…

— Да. Я верю, что вашу память стерли преднамеренно. — Он сильнее прижал ее к матрасу, словно подчеркивая свои слова, словно привлекая ее внимание. — Потому что то же самое случилось и со мной.

...вы не входите в число любимчиков полицейского управления, особенно детективов Кларка и Джавьера. Они предъявили мне претензии, что вы намеренно препятствуете их расследованию.

Бешенство дикой волной захлестнуло меня. Оказывается, они считают, что вначале необходимо помочь тому, кто пытался расправиться с нами! И только потому, что этот молодой ублюдок еще не вырос! Ему собирались помочь, чтобы он смог вырасти взрослым здоровым убийцей!

Испанское игристое вино кава-брют нравилось не только мне, но, несмотря на мамины протесты, и Даше. Разумеется, дочка потребляла этот замечательный напиток не из бокала, а, так сказать, в молочном коктейле, подаваемом непосредственно из сиськи.

Словно по мановению волшебной палочки, у нас появились деньги, причем, по прошлым понятиям, совершенно немыслимые.

Завоевать женское сердце, притвориться, что она тебе небезразлична, сделать ей что-то приятное. Стоит женщине почувствовать, что ты хочешь денег, и все пропало. Нужно так повернуть, чтобы женщина сама, по своей воле захотела потратить деньги. И еще. Спать с ней нельзя. Переспишь — она тебя, сам не знаю почему, начинает ни во что не ставить.

Здесь достойные мужчины не работают. Достойные мужчины работают на достойных работах. Ну сами посудите.

Как и сама жизнь на Хоккайдо, сейчас казавшаяся сном, так и все, что рисовало ей воображение, оставалось миром грез.

— А вот если бы ты узнал меня получше тогда, в прошлом, ты бы меня, может, тоже полюбил, как сейчас?

Когда Ричард бросил жену — больную жену, вот что главное, — мы не знали, как к этому относиться. Все понимали: Эди — человек сложный, но все-таки есть за что ее любить. Неужели Ричард решил, что неписаные правила к нему не относятся? Кто же он? Смельчак в погоне за счастьем? Или трус, который не стал бороться за здоровье жены и сбежал? А может, просто бездушный человек?

— Я одно тебе скажу: твоя мать меня доконала. И не просто доконала, а чуть не загнала в гроб.
— Так ли уж плохо прожить остаток жизни с матерью своих детей? — спросил Бенни, удивляясь своему спокойствию. — Она тебя не предала, а это дорого стоит.
— Она из меня всю кровь высосала.

— Что ж, ваше предложение весьма заманчиво. Но недавно я пережила развод и пока не готова к новым отношениям. Обещаю: если мне снова понадобится мужчина, я обязательно вспомню о вас.

- Я же валькирия-одиночка! - осторожно напомнила Ирка.
- Да хоть водолаз! Мне сказано: зови в гости. Вот я и зову! - непреклонно заявил оруженосец.

Ужасно, когда обозленная женщина выворачивает наизнанку свою супружескую жизнь.

Есть деньги - все мечты сбудутся.

— Понимаете, мы ребенка очень хотели. Два года старались…
«Кто старался-то? Ты или твой женатик?»
— …Так радовались, когда все получилось…
«Радовалась! Давай-ка, называй вещи своими именами. Думала небось, что теперь он бросит свою благоверную и упадет в твои распростертые объятия. Нет, возможно, мужики и козлы, но бабы — точно дуры».
— Муж просто преобразился. Светился весь изнутри, будто это он беременный, а не я.
— Муж? — Михаил от неожиданности удивился вслух.

И гость, и дом не сводили глаз со шкафа. Дом проверял свою память, сопоставлял две картинки (прежнюю и настоящую), рассуждал сам с собой о том, правильно ли он запомнил основной цвет, количество цветов и завитков на рисунке, расположение резьбы и других декоративных деталей. А мужчина… Мужчина замер на несколько секунд от неожиданности, затем нерешительно привстал, присвистнул то ли от изумления, то ли от внезапно охватившего его волнения, бросился к шкафчику и принялся его осматривать со всех сторон, робко поглаживая корпус и повторяя, словно в бреду: «Оно! Оно!»

Его жена не задумывалась о будущем, не планировала заводить детей. Возможно, была инфантильна, радовалась заботе и вниманию мужа и боялась того, что придется с кем-то это делить. А может быть, она просто интуитивно понимала, что будущего у нее нет. Но он ничего такого не ощущал, он продолжал мечтать, рассказывать ей, как отвезет ее в Париж...

— Что хорошо в войне, так это то, что все возможно,...

...до чего же трудно по-настоящему разобраться в этих парнях — образованных, из хороших семей — и как же трудно ими командовать! Некоторые лица различить было невозможно, а имена ни о чем не говорили: Курпье, Валетт. Они скользили по сознанию, как масло по пальцам. Из всех этих мальчишек, которые вдруг стали ему так близки, он за четыре месяца обязательно сделает офицеров. Они ему доверяют. Он в этом уверен.

Тут я поняла, как плохо приходилось в Средневековье несчастным принцессам. Им нужно было натягивать на себя уйму одежды! Панталоны, корсеты, нижние юбки... Неудивительно, что первая половина дня у них уходила на одевание, вторая - на раздевание.