Сверху вниз бежали нацарапанные буквы: «Гимли – ты сволочь!» «Почему Гимли? Разве это не гном? Кто может любить гнома? С другой стороны, кто мешает гному быть сволочью, особенно если его никто не любит?»

Для них, как и для примитивных людей, в самой силе и живости сострадания уже заключалась разрядка.

Когда кто-то стыдится себя, захочется ли ему знать про чужие подвиги, зачем ему слушать открытый и честный рассказ от того, кто им обманут?

Просветление снизошло на него ровно на тридцать секунд, и он опять вернулся на тропу желания и кармы. Постнирванная депрессия, подумал он.

Однажды утром менеджер вызвал его в кабинет:
– Ты что-нибудь об этом знаешь? – Менеджер показал на четыре открытые банки арахисового масла. – Вчера их вернули покупатели. – На гладкой поверхности массы в каждой банке были выцарапаны слова: “Помогите, я попал в ад супермаркета!”

Понимал, прекрасно понимал: то, как он живет, – это не жизнь, это что-то нелепое, постыдное, мерзкое… Руки отвыкают от работы, душа высыхает – бесплодно тратится на мелкие, мстительные, едкие чувства. Пить научился с торгашами. Поработать не поработают, а бутылки три-четыре «раздавят»...

Я обязательно проморгаю что-то хорошее в жизни.

...когда у человека большое горе, он складывает песню, чтобы малость полегче стало.

Кто из нас счастлив в этом мире? Кто из нас получает то, чего жаждет его сердце, а получив, не жаждет большего?..

– По собственному опыту могу сказать, что жизнь привилегированного ребенка тоже не сахар – это огромная ответственность. Мои родители вечно хвалили меня за «ответственность», и я стремилась оправдать их ожидания. За это пришлось дорого заплатить. По сей день мои брат и сестра изображают абсолютную беспомощность, а мне приходится решать все семейные проблемы.

Все — впервые: я ж никогда ни в каком аппарате раньше не работал. А здесь — свои правила, чаще неписаные. Туда не ходи, здесь не сиди, лови колебания воздуха, в этом туалете не мочись — там только секретари членом машут. Зоопарк. Но и школа. Справки и ответы на жалобы заставляли переписывать десятки раз: никаких лишних слов, ни-ка-ких. Любое лишнее слово может обернуться против тебя, сломать карьеру, а то и судьбу.

...в нашей стране никому нельзя ставить памятники из бронзы — только из пластилина.

Сами же знаете не хуже нашего — где деньги, там и чёрт.

Временами твоя жизнь напоминает маятник, который бросает из одной крайности в другую.

Жизнь научила его не выставлять самое дорогое напоказ.

Итак, этот дом – не просто ящик с иконами. Теперь-то я начинаю замечать следы и приметы супружеской жизни. Они и раньше были на виду, просто я их не видел – потому что интересовался другим.

Любой зверь свиреп и опасен. Может, он и не убьет, зато точно покалечит. Будет царапаться и кусаться, да так, что страшные гнойные раны, заражение крови, лихорадка и десять дней в больнице, считайте, вам обеспечены.

Тогда же во мне зародилась ненависть к собственной стране. Канада источала зловоние безвкусия, комфорта и особости. Канадцы по горло увязли в вещизме и по ноздри в американском телевидении. Идеализм вкупе с аскетизмом сгинули. Осталась лишь мертвящая заурядность. Меня мутило от канадской политики в отношении Центральной Америки, коренного населения, окружающей среды, рейгановской Америки и прочего. Абсолютно все в моей стране мне опротивело. Я не чаял сбежать из нее.

– Это и правда было так страшно, как рассказывают?
– Хуже – о таком не знаешь, как и рассказать.
При воспоминании о событиях, связанных с падением Сеяна, лицо Катона помрачнело.
– Людей убивали сотнями… сотнями, даже малых детей… Некоторые играли со мной, когда посещали дворец. Преторианцы хватали их и закалывали. Для большинства из них такой вид сражения наиболее привычен.

Кого только не занесло в Париж эмигрантской волной! Здесь оказались представители самых разных слоев общества: великие князья, помещики, промышленники, духовенство, интеллигенция, мелкие торговцы. Тут была вся Россия… Обнищавшая, лишившаяся всего.

...человек ищет не столько бога, сколько чудес.

Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, всё это от душевного страдания отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот, что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что это уж наверно; главное то, что наверно. Вот как голову кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти-то четверть секунды всего и страшнее.

Ребенку все можно говорить, - все
От детей ничего нельзя утаивать, под предлогом, что они маленькие и что им рано знать.

В отвлеченной любви к человечеству любишь почти всегда одного себя.

я любил ту минуту, когда мысли быстрее и быстрее следуют одна за другой и, становясь все более и более отвлеченными, доходят, наконец, до такой степени туманности, что не видишь возможности
выразить их и, полагая сказать то, что думаешь, говоришь совсем другое. Я любил эту минуту, когда, возносясь все выше и выше в области мысли, вдруг постигаешь всю необъятность ее и сознаешь невозможность идти далее

Проходят месяцы, проходят годы, - думал я, - он все один, он все спокоен, он все чувствует, что совесть его чиста пред Богом и молитва услышана Им.

И никому из присутствующих, начиная с священника и смотрителя и кончая Масловой, не приходило в голову, что тот самый Иисус, имя которого со свистом такое бесчисленное число раз повторял священник, всякими странными словами восхваляя его, запретил именно все то, что делалось здесь; запретил не только такое бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование священников-учителей над хлебом и вином, но самым определенным образом запретил одним людям называть учителями других людей, запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришел разрушить их и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине; главное же, запретил не только судить людей и держать их в заточении, мучать, позорить, казнить, как это делалось здесь, а запретил всякое насилие над людьми, сказав, что он пришел выпустить плененных на свободу.

Ночь вообще странное время. Мысли не удерживаются на одном месте и все скользят, несутся куда-то длинной вереницей, точно облака в ветреную погоду. Но зато и все прозрения тоже приходят обычно ночью.

Не стоит видеть потаенный смысл там, где его нету!

— А это еще кто? — спросил Баб-Ягун.
— Как кто? Ну, ты темень! Известная персона! Маг-вокатка из издательства, которое издает календарики с Пуппером! Мечтает поссорить Гурия Пуппера с Таней Гроттер. Вообрази: эта наглая Танька смеет быть сиротой и учиться в волшебной школе! — пояснила Грызиана.
— Кошмар! А что, сиротой быть нельзя? — спросил Ягун. — Я вот тоже сирота и тоже учусь в волшебной школе!
— В самом деле? Ну, тогда и к тебе придерутся, — пообещала Грызиана. — Три разнополые сиротки на квадратный магометр — это уже подозрительно!

...она пересмотрела всю свою жизнь, да и жизнь матери тоже, и утвердилась в мысли – они счастливые. И все, что было в их судьбах: их страдания, горести и обиды – все чепуха и тлен. И полная ерунда.
И еще почему-то испытала чувство неловкости и стыда – за все свои прошлые обиды на жизнь.

Давненько я не бывала в Париже! С того самого бала, как в меня влюбился генерал Бонапарт. Я слышала, этот милый юноша потом приходил искать меня в Россию и даже взял с собой солдат, но отморозил нос и вернулся ни с чем

И вообще, я не вижу в этом логики: вставать нельзя, а к экзаменам готовиться можно