— Так они вас бросили, потому как очень уважают?
— Они не хотели, — лгать нужно уверенно, — это было моим решением, я просила их добраться как можно быстрее до усадьбы и…
— Так это по вашей просьбе на мой вопрос: «Кто тут главный?» — девушки ответили, что «эту падаль» я могу подобрать где-то по дороге?
— Вот су… су… с умом у них сложности, однако! — пробормотала я. — Ну, падаль — это в смысле я часто падала, пока шла, — пытаюсь разрулить ситуацию, — и вот я потом упала окончательно,...

Идея сводить части в единое целое шикарна, но для этакого нужен какой-то аномально башковитый парень; мы же загибаемся под лавиной информации. Профессор Райсфельд, видимо, о трех головах. Или о пяти.

Она много времени потратила на психологию, на изучение разнообразных теорий о жизни и теперь могла смело утверждать, что знает о том, как устроен этот мир. Такие понятия, как гармония, космическое благо, и прочая эзотерическая терминология не были для нее пустым звуком.

– Тебе снятся плохие сны?
– Постоянно. Просто кошмары какие то. Особенно – про автомат с сигаретами, который сдачу не отдает.

Люди-то разные… Всех под одну гребенку не пострижешь…

Мне трудно описать свое к нему отношение… он был человеком не то чтобы совсем никчемным, но ненадежным и часто меня огорчал.

Все просто. Мы рождаемся. Живем. Стареем. Умираем. Он свое отжил. Осталось только разложение.

Нужно, чтобы твое «нет» звучало как «да». Вообще нужно избегать слова «нет» с людьми, которых любишь. Во всяком случае, использовать отказ как можно реже, а если уж совсем некуда деваться, — пусть сами придут к мысли о полной бесперспективности, пусть сами додумаются до твоего «нет».

– К слову сказать, я – именно человек, – подметила я.
Дей виновато улыбнулся:
– Я не хотел тебя обидеть. Хотя… для меня ты не человек. Ты владеешь магией, летаешь и видишь в темноте. Кстати, давно хотел спросить тебя об этой особенности твоего зрения.
Я помолчала, подбирая правдивое объяснение.
– Наверное, это издержки магии. – Лучше пока ему о Рисаре не знать. – Вообще-то я всегда видела в темноте.
«Вообще-то это издержки меня, а не магии, – тут же обиженно откликнулся мой Хранитель. – Как могу, облегчаю тебе жизнь с самого рождения, и при этом от тебя ни слова благодарности!»
«Хвастун!»

– Вы намекаете… на замужество? – Айна покраснела так, что ее алые щеки стали заметны даже в багровой дымке затухающего кострища. – Но… за кого?
– А вот и первый вопрос, на который ты желаешь узнать ответ немедленно! – Шеб тихо рассмеялся и поманил ее пальцем, заставляя придвинуться ближе. – Ты его знаешь – и не знаешь. Ваш брак принесет процветание королевству. Вот только наследников почти не будет. Всего две дочери, одна из которых окажется чужой тебе, а вторая – твоей наполовину.

– Сытый желудок и терпкое вино на мгновение заставили меня забыть обо всех бедах. Хотелось петь, танцевать и просто радоваться жизни. Прав был Рикас, когда закрыл дом. Этим он оградил город от бедствия в моем лице.

– Зачем нужно было прятать под столь неуклюжей легендой и жалкими одеждами столь нежный цветок?
– Так! – Сандр довольно грубо задвинул меня к себе за спину. – Тебе, кажется, уже сказали, что тебя это НЕ КАСАЕТСЯ!!!
От такого внушительного рыка я даже зажмурилась, моля всех святых, чтобы эти двое вновь не решили сцепиться! И, кажется, мои молитвы были услышаны.
– Ладно. – Эльфир заговорил первым: – Забыли. Ваши тайны – это ваши тайны, и меня они действительно НЕ касаются. Так где, говорите, вы остановились?

Знаешь, как-то раз отец обмолвился, что драконы не ушли. Они якобы живут рядом с нами в царстве духов и, чтобы вновь почувствовать жизнь, иногда становятся Хранителями и слугами смертных, наделяя их неведомой магией и знаниями ушедшей расы. Мне кажется, одна из таких тварей вселилась в твоего отца...

– Да только лучше всегда быть недовольным своими трудами и постоянно учиться, стремясь стать мастером, чем зазнаться и считать себя мастером, при этом навсегда оставаясь подмастерьем.

Правление Сайруса ввергло этот мир в войну. Пусть негласную, но жестокость, насилие, нападения, убийства, поджоги – стали нормой жизни.

Наталья впоследствии поняла – не допусти она тогда идиотской ошибки, все было бы иначе. Стасик бы остался в живых, и кошмарные события, последовавшие за смертью ее девятилетнего сына, никогда не воплотились бы в реальность.

...позволять депрессии, первому предвестнику кризиса среднего возраста, брать над собой верх она не намеревалась. С шести до семи утра на повестке дня были физические упражнения, а затем контрастный душ. После чего всякую хандру как рукой снимет.

Нужно не мечтать, а действовать!

Вдруг глаза его остановились на одном предмете, в высочайшей степени возбудившем его внимание. В страхе — не иллюзия ли, не обман ли воображения предмет, возбудивший внимание его, — протянул он к нему руку, с надеждою, с робостию, с любопытством неописанным… Нет, не обман! не иллюзия!Письмо, точно письмо, непременно письмо, и к нему адресованное…

– Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю, – заметил я, – и так природа велела.
– Это подло, и тут весь обман! – глаза его засверкали. – Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь всё боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет всё равно, жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам бог будет. А тот бог не будет.

– Что значат ваши пятьдесят три года! Пятьдесят лет не конец, а половина жизни.

— А как же две сотни рабов?
Бывшая царевна склонила голову.
— Их распяли сегодня утром.
— Всех?! — ахнула я.
— Самым маленьким детям дали яд… — Увидев мое отражение, Галлия встала передо мной. — Не стоит этим терзаться, ведь ты свободна. Не лезь на рожон, и, вероятно, Цезарь вернет тебя в Египет.

— Нужно провести церемонию, — сказал отец, подойдя к ней.
Стало прохладно. Над рекой дул бодрящий ветер.
— Церемонию? — оцепенело переспросила Нефертити.
— Церемонию смены имени, — объяснил отец. — Царевнам не следует более носить имена в честь Атона. Нам надо показать людям, что мы забыли Атона и вернулись к Амону.
— Забыли? — Голос Нефертити дрогнул. — Он был моим мужем. Он был провидцем.
Она закрыла глаза, и на лице ее отразилась искренняя привязанность. Он сделал ее фараоном Египта. Он дал ей шестерых детей.
— Я никогда не забуду.
— И тем не менее это следует сделать.

— Неужели чуму вправду принесли хетты? — прошептала я.
Лицо Нахтмина посуровело.
— На крыльях фараоновой гордыни.

— Моя дочь — царица Египта, — ответил он. — Народ Амарны поддерживает ее и желает, чтобы она владела посохом и цепом. Я тоже поддерживаю ее.
— А кто поддерживает фараона? — выкрикнул кто-то.
— Мы все должны это делать. Через него Египту будет дарован наследник. Царица, — объявил отец, — снова ждет дитя.
— Нам следует надеяться на рождение сына, — тихо добавил Нахтмин.
— Надежда никуда нас не привела!

— Лучше пусть будет устами бога, чем казначеем.

Этот поцелуй, он словно пронзил меня током. Это был электрошок, реанимация умирающего организма. Я очнулся, я ожил, я почувствовал, что живу, дышу и что люблю ее!

Щенок пошел, оставляя за собой мокрые дорожки от лап, взобрался на руки и тяжело вздохнул о своей нелегкой щенячьей судьбе. Это было так умилительно, что Олег едва не расплакался. Он, который не плакал, даже получая в морду, оказался слишком слаб перед этим крохотным вислоухим созданием. Малыш доверчиво ткнулся в его ладонь… Олег сидел рядом с новым питомцем и думал, что во многом они похожи. Оба очень одинокие, потерявшиеся в чужом мире.

– Пошли в цирк? – неожиданно предложил Артем.
– Работать клоунами? – насмешливо осведомилась девушка.

Первый поцелуй, несомненно, самый важный, без него никогда не будет пятого, двадцатого, сотого, ну а второй – это как залог счастливого продолжения истории…

Зависть порождает глупые обиды и нелепые ссоры на пустом месте.

Какая все-таки жизнь странная штука. Человек живет, что-то планирует, а все вдруг случается совершенно по-другому. Судьба не спрашивает, готов человек к такому повороту событий или нет.

Вадим Селин "Роман по ошибке"

Ученье - вот чума, ученость - вот причина.

— Вы должны все время думать о времени, милочка, не забывая про него, как бы вас ни занимал разговор.
   Так как, нанося и отдавая визиты, все твердо помнили это правило, то ни о чем интересном, разумеется, никто никогда не разговаривал. Мы обменивались короткими фразами на общепринятые темы и вставали, чтобы проститься, ровно через пятнадцать минут.

Эту очаровательную гостиную (окна ее выходили в фруктовый сад и везде — на стенах, и на полу — танцевали тени веток) заполняли книги. Они лежали на полу, ряды их тянулись по стенам, стол был ими завален. Мистер Холбрук, несомненно, гордился таким их изобилием и немного его стеснялся. Тут можно было найти все жанры, хотя преобладали стихи и страшные романы. Судя по всему, он выбирал книги в согласии с собственным вкусом, а не потому, что они слыли шедеврами или принадлежали перу признанных классиков.
   — Нам, фермерам, — сказал он, — вроде бы не пристало тратить время на чтение, но без этого как-то нельзя обойтись.

Но даже в минуты самого искреннего горя нас порой непрошено навещают забавные мысли.

Если поискать, то в душе каждого человека, хотя бы и вовсе не подходящего для такой роли, найдутся неисследованные романтические уголки.

— Когда человек ведет однообразную жизнь, — продолжает Джаспер, — да еще нервы у него разладятся или желудок, — он склонен слишком задерживаться на какой-нибудь одной мысли, пока она не разрастается до вовсе уж не сообразных размеров.

Наши места были на балконе, на самом верху. Но на Йо-Йо Ма ходят не смотреть, а звучало все потрясающе. Этот человек умеет сделать так, что виолончель стонет, как плачущая женщина, — и тут же смеется, как ребенок. Слушая его, я всегда вспоминаю, почему сама начала играть на виолончели: есть в ней что-то невероятно, по-человечески душевное.

«Моя девушка» — звучит ужасно глупо, — заявил он. — У меня язык не поворачивается так ее называть. Выходит, нам нужно пожениться, чтобы я мог говорить ей: «жена».

— На каком дереве, каким бы крепким оно ни было, не вырастает ветвей, изъеденных червями? Однако свершившееся зло теперь следует изничтожить. Золан…
Услышав свое имя, человек из Потемок подошел ближе.
— Он отрубит гнилую ветвь — он поклялся сделать это, сестра. Отведите его туда, где король собирает совет, и оставьте его там. Скажу еще, что Зло призвало к себе Зло, ибо темные Силы вашего мира были призваны и ответили на зов. Тем из вашего народа, кто теперь склонил голову перед Тенями из древнего прошлого, должны противостоять только наделенные даром, порожденным этим временем, в этом месте. Только так можно сразить это Зло.

— Спасибо, сэр. Э… я хочу взять с собой Кирпича, сэр. У него, ета, тут нет родных, он даже не знает, из какого он клана. Он снова куда-нибудь влипнет, если оставить его без присмотра. И он, ета, никогда не видел горы. Никогда даже не выходил из города!

Прыжок был ненамеренный. Приказ отдал спинной мозг. Головной мозг, который помнил, что сержанты не должны выпускать кишки младшим констеблям без достаточного повода, попытался затормозить прыжок в полете, но к тому моменту в силу уже вступили законы баллистики.

Человек, много и без жалости к себе работавший, не жалевший себя или много страдавший, но не сломавшийся, на всю жизнь становится особенным. Его ни с кем не спутаешь. Он металл, побывавший в плавке и принявший определенную форму.

Самое страшное для металла – испугаться неминуемой боли плавки и на всю жизнь остаться простой железной рудой.

Если человек на простой вопрос начинает отвечать длинно, значит, он или путается, или врет. Например, если женщина на вопрос, любит ли она детей, начинает задвигать какую-либо путаную теорию, то что-то тут не так. Та, которая любит, ответит либо «да», либо «терпеть не могу». Единственная известная мне старушка, действительно любившая уличных кошек, скрежетала зубами, когда видела еще одну кошку. Она кормила их двадцать две штуки, и тихо ненавидела.

— Куда ты дел волшебника?
— Вынес на улицу и положил в дровяном сарае. Я правильно поступил?
— Пока этого достаточно, — бодро ответила она. — Теперь ты должен сжечь посох.
Они оба обернулись и посмотрели на тяжелый жезл, который кузнец поставил в самый темный угол кузницы. Еще немного — и у них создалось бы впечатление, что посох смотрит на них в ответ.
— Но он же магический, — прошептал кузнец.
— И что с того?
— А он сгорит?
— Никогда не видела дерева, которое бы не горело.
— Мне это кажется неправильным!
Матушка Ветровоск хлопнула створками ведущих в кузницу дверей и сердито повернулась к нему:
— Послушай-ка меня, кузнец Гордо! Женщина-волшебник — это тоже неправильно! Для женщины такая магия не годится, магия волшебников — сплошные книги, звезды и гимметрия. Ей этого ни за что не осилить. Ты вообще слышал о женщинах-волшебниках?
— Но ведьмы-то существуют, — неуверенно отозвался кузнец. — И чародейки тоже.

– Познание империи заключается не столько в том, чтобы отмечать отдельные события, сколько в том, чтобы изучать определенный склад ума,...

– Что это за люди? – поинтересовался Двацветок.
– Ну, знаешь ли… Люди какие-то, – ответил Ринсвинд. Но прежде, чем он успел захлопнуть рот, некая часть его мозга, которой явно нечего было делать, захватила контроль над его языком и добавила: – Вообще-то, это герои.

Вновь всплыла та идея, которая уже приходила мне в голову при разговоре с Гердой. Что, если никакого демона вообще нет? Если все убийства совершал человек, которому было выгодно по той или иной причине обставить их как деяние потусторонних сил? Но каковы могут быть мотивы всего этого?

— Талант Анны потрясает воображение. Я впервые за свою жизнь вижу такой самородок. Если ее дар развить нужным образом и в нужном направлении — то через пару лет о ней заговорит вся Итаррия!