"Почерк у нее был прекрасный и очень изящный, зато правописание!.. Она словно считала, что чем оно фантастичнее и чем больше затруднений ей доставляет, тем больше уважения она выказывает своему адресату. Во всяком случае, слова, написанные без единой ошибки в письме ко мне, превращались в подлинные головоломки..."

Когда-то отец велел нам вести дневники, разграфленные пополам. На одной стороне мы должны были утром записывать, как, по-нашему, пройдет наступающий день, а вечером писали на другой стороне, как он прошел на самом деле. Некоторым людям было бы очень тягостно рассказывать о своей жизни таким способом... Я не хочу сказать, что моя жизнь была печальной, но только она оказалась совсем не такой, как я ожидала.

Мужчины — это мужчины. Любой из них желает, чтобы его считали Самсоном и Соломоном, вместе взятыми, таким сильным, что никто не способен побить его, и таким мудрым, что перехитрить его невозможно.

Старик живописал все разнообразные грехи, в которые может впасть мужчина, и к концу я уже не понимала, каким образом хоть одному мужчине удается умереть естественной смертью.

Та комната, бесспорно, заслуживала названия парадной, но подобно всему, что парадно, она не была ни приятной, ни удобной, ни уютной.

Дружба, порожденная хлебом с маслом, укрепилась за картами.

Но заметь: даже если человек не виновен, против него может накопиться столько внешне убедительных подозрений, что стоит их собрать, да заострить немного, да направить как следует — и ему конец.

...а что она знала о душевной жизни преступника, о которой даже ученые, специально изучавшие этот вопрос, часто судят ошибочно, так как сравнивают ее с душевной жизнью обыкновенных людей, вместо того чтобы видеть в ней нечто совсем особое, своего рода мерзостное чудо.

Удивительное дело. Эти филантропы всегда кого-нибудь обличают. А еще удивительнее, что у них всегда полным-полно негодяев.

Ни один монах, когда-то денно и нощно бормотавший молитвы в этом мрачном закутке, не испытывал, наверно, такой иссушающей скуки, как я. Он хоть мог отвести душу тем, что творил демонов из дерева или камня. А мне что остается? Творить их из собственного сердца?

— По-моему, ты выглядишь жутковато, но симпатично, — высказался Тедди. — Я бы сказал «сексуально», но я твой брат, так что это будет нехорошо.
— Откуда ты вообще знаешь, что такое «сексуально»? — спросила я. — Тебе же всего шесть.
— Да все знают, что такое «сексуально», — ответил он.

Ты, которая была сегодня вечером, та же самая ты, в которую я был влюблен вчера, та же самая, в которую я буду влюблен завтра.

Я… я взяла от него Силу, хотя просила только нашей Силы. Но если она смешалась с его сутью, то теперь внутри меня Сила, которой я не умею управлять. Но одно я знаю. — Она посмотрела на меня, перевела взгляд на Бину и стала похожа на ребенка, ищущего утешения. — Этот странный дар не несет в себе Зла.

Никто не знал, далеко ли простираются Потемки, потому что оттуда никто не возвращался.

– Я просто почувствовал в тебе нечто такое… ну, что перекликается с моими ощущениями. Я думаю, мы на одной стороне и хотим одного. Мы оба решили сблизиться с мороями. Мы хотим помогать им. И чтобы нам при этом не лгали и не использовали нас.

— Новое — это хорошо сохраненное старое, — чопорно парировала матушка. Она всю жизнь прожила по стандартам старой одежды и не собиралась поддаваться иллюзии временного благополучия.

Смерть пожал плечами.
– Я ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ УВИДЕТЬ БУДУЩЕЕ, – ответил он.
– Это и есть будущее?
– ОДНО ИЗ НИХ.
– Ужасно, – сказал Ринсвинд.
– Я СКЛОНЕН СОГЛАСИТЬСЯ, – кивнул Смерть.– А я думал, ты будешь голосовать обеими руками!
– ТОЛЬКО НЕ ЗА ЭТО. СМЕРТЬ ВОИНА, СТАРИКА ИЛИ МЛАДЕНЦА Я ПОНИМАЮ. Я ИЗБАВЛЯЮ ОТ БОЛИ И ПРЕКРАЩАЮ СТРАДАНИЯ. НО СМЕРТЬ РАЗУМА Я НИКОГДА НЕ ПОНИМАЛ.

– Звезды, – сказал турист. – Миры. Чертово небо буквально набито мирами. Планетами, которые никто никогда не увидит. Никто, кроме меня.

– Иногда люди обманывают себя и начинают верить в то, что не является правдой. Порой это бывает опасно, потому что человек видит мир в неправильном свете. Притом он не позволяет себе понять свою ошибку. Но обычно некоторая часть сознания это все-таки понимает, и правильные слова могут найти в ней отклик…

Нет, рано мне еще во взрослые игры играть — ни выдержки, ни самообладания. У меня сейчас не самая подходящая ситуация для того, чтобы срывать злость.

Пока в тебе есть хоть капля лжи, ты всегда будешь орудием мрака. Поначалу люди будут тебе верить, но однажды разберутся в тебе и тогда не поверят и настоящей правде.

Лучше всего к тебе относится тот, кто больше всех на тебя орет!

– Почему?

– Потому что ему ты не безразлична! А? Ну как мысля?

– Рыжий, – я уже откровенно издевалась, – ты позабыл, что умеешь разговаривать? Нужно открыть ротик, пошевелить языком и произнести: «Да, Катриона, я, как и ты, раб своего долга и государства, посему даже выбор супруга от меня не зависит». Ну же, давай! Ты же сегодня просто лучишься желанием говорить правду!

— Представь себе арену, покрытую мелким песком, меня, раз за разом пытающуюся встать, и Кирана… медленно падающего на колени с торчащим из груди мечом… Если бы я не была воином, в тот миг, наверное, голосила и выла бы, как обычная женщина… Но я не проронила и слезинки! Потому что я — Киара, Пантера МакЭдл!

Даже когда очень плохо и больно, ты больше не одна, ты вместе с миллионами других пользователей, висящих на сайте вместе с тобой. И очень может быть, что, если захотеть и покопаться, я бы смогла найти правильный форум, где совершенно такие, как я, брошенные женщины собрались бы со всех концов планеты, чтобы разделить в чате мегабайты общей и в принципе совершенно одинаковой боли. Главное, правильно сформировать запрос в поисковиках. И… This is хорошо!

– Такие, как она, никогда не переживают. Такие всегда находят для себя прекрасные оправдания. Что это не они такие, это мир такой. И это мужики такие. Все равно все они гуляют, и никакой любви нет. И нормальные семьи только кажутся таким.

Она была нужной, важной, она делала настоящее дело, и ей не было дела до того, что о ней думают другие. И потом – она была красива, не как модель, конечно, и не как красотка из французского романа – жеманная юная безмозглая милашка.

Девки – они же трепливы, как мокрые трусы на ветру.

Жизнь – такая сложная штука. Если ты сидишь с бумагами и калькулятором, если ты просто организуешь документооборот, а потом человек из-за этого документооборота лезет в петлю – кто виноват?

Существует много различных причин, отчего человек начинает регулярно и в больших дозах употреблять алкоголь. Причины могут быть разные, а результат, как правило, один.

— Я вам нравлюсь, Скарлетт, признайтесь?
Это было уже больше похоже на то, чего она ждала.
— Ну, иногда, немножко, — осторожно сказала она. — Когда вы не ведете себя как подонок.
Он снова рассмеялся и прижал ее ладонь к своей твердой щеке.
— А ведь я, сдается мне, нравлюсь вам именно потому, что я подонок. Вам в вашей упорядоченной жизни встречалось так мало истинных, отъявленных подонков, что именно это качество странным образом и притягивает вас ко мне.
Разговор снова принимал неожиданный оборот, и она опять сделала безуспешную попытку вырвать руку.
— Неправда! Мне нравятся благовоспитанные мужчины, такие, на которых можно положиться, что они всегда будут вести себя как джентльмены.
— Вы хотите сказать: мужчины, которыми вы можете вертеть, как вам заблагорассудится. Впрочем, в сущности, это одно и то же. Но не важно.

Знаете, книги пахнут мускатным орехом или еще какими - то пряностями из далеких заморских стран.
Ребенком я любил нюхать книги.

Договорить мне не дали. Миг – и здоровенная, словно созданная из огня пантера понеслась прямо на смыкающиеся ряды врагов, унося на спине два пылающих огонька – моих друзей.
Странные мы создания, смертные…
Я остался один, в кругу врагов, а на сердце ликование!

Дзюдо научило меня сосредотачиваться на себе, отгораживаясь от всего прочего — поверхностного. Если ничего не впускать внутрь, то ничто и не сможет ранить тебя.

Рядом с фургоном никого не было. Анастасия подбежала к нему, дверца была открыта. Она плюхнулась на сиденье – и обнаружила, что ключей в замке зажигания, конечно же, нет. Но ничего, она ведь много раз видела в фильмах, как можно завести двигатель без ключей… Она автоматически отметила, что часы на панели показывали без двух минут полночь. В голову полезло воспоминание об идиотском предсказании ведьмы – о том, что она умрет до окончания дня.
До начала нового дня оставалось всего две минуты или даже меньше.
Да, видеть-то она видела, как герои и героини в лихих триллерах запросто заводили авто, соединяя какие-то проводки, но где она эти проводки могла найти?

– Уверен, что шок пройдет, потому что это позитивный шок, – вещал доктор. – И вы примете правильное решение. Ребенок у вас не первый, соответственно, вы знаете, что вас ожидает…
Вот именно поэтому она и не хотела этого ребенка! Нет, она не имела ничего против этого трогательного комочка, сидевшего в ее животе. В другое время, при других обстоятельствах он был бы желанным и горячо любимым. Но ему следовало появиться на свет или на год раньше, или на год позже.

Тут господину Голядкину-старшему показалось, что вероломный друг его улыбается, что бегло и плутовски мигнул всей окружавшей их толпе, что есть что-то зловещее в лице неблагопристойного господина Голядкина-младшего, что даже он отпустил гримасу какую-то в минуту иудина своего поцелуя… В голове зазвонило у господина Голядкина, в глазах потемнело; ему показалось, что бездна, целая вереница совершенно подобных Голядкиных с шумом вламываются во все двери комнаты; но было поздно… Звонкий предательский поцелуй раздался, и…
Тут случилось совсем неожиданное обстоятельство…

— Действительно, подобное темное дело было даже невероятно совсем. Это, во-первых, и вздор, а во-вторых, и случиться не может. Это, вероятно, как-нибудь там померещилось, или вышло что-нибудь другое, а не то, что действительно было; или, верно, это я сам ходил… и себя как-нибудь там принял совсем за другого… одним словом, это совершенно невозможное дело

Обед продолжался недолго; оба они торопились — хозяин потому, что был не в обыкновенной тарелке своей, да к тому же и совестился, что обед был дурной, — совестился же отчасти оттого, что хотелось гостя хорошо покормить, а частию оттого, что хотелось показать, что он не как нищий живет. С своей стороны, гость был в крайнем смущении и крайне конфузился. Взяв один раз хлеба и съев свой ломоть, он уже боялся протягивать руку к другому ломтю, совестился брать кусочки получше и поминутно уверял, что он вовсе не голоден, что обед был прекрасный и что он, с своей стороны, совершенно доволен и по гроб будет чувствовать.

Если лишить людей безмерно великого, то не станут они жить и умрут в отчаянии. Безмерное и бесконечное так же необходимо человеку, как и та малая планета, на которой он обитает…

Он предлагает, в виде конечного разрешения вопроса, – разделение человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо и при безграничном повиновении достигнуть рядом перерождений первобытной невинности, вроде как бы первобытного рая, хотя, впрочем, и будут работать. Меры, предлагаемые автором для отнятия у девяти десятых человечества воли и переделки его в стадо, посредством перевоспитания целых поколений, – весьма замечательны, основаны на естественных данных и очень логичны.

– Да разве нет способов умирать без боли?
– Представьте, – остановился он предо мною, – представьте камень такой величины, как с большой дом; он висит, а вы под ним; если он упадет на вас, на голову – будет вам больно?
– Камень с дом? Конечно, страшно.
– Я не про страх; будет больно?
– Камень с гору, миллион пудов? Разумеется, ничего не больно.
– А станьте вправду, и пока висит, вы будете очень бояться, что больно. Всякий первый ученый, первый доктор, все, все будут очень бояться. Всякий будет знать, что не больно, и всякий будет очень бояться, что больно.

– Понимаю, что если вы, по вашим словам, так долго прожили за границей, чуждаясь для своих целей людей, и – забыли Россию, то, конечно, вы на нас, коренных русаков, поневоле должны смотреть с удивлением, а мы равномерно на вас.

Иногда даже мелочь поражает исключительно и надолго внимание.

Февральское солнце радостно сияло, отражаясь в снегу, словно само развеселилось от бурлящего внизу праздника. Забавный флюгер-петушок неистово вертелся на островерхом тереме княгини Ольги, а от еще недостроенных палат князя Владимира пахло свежеструганными бревнами. Весело звенели колокольцы на такой же новенькой и деревянной, а не каменной, Десятинной церкви, и так же звонко откликнулись молоты и молоточки Кузнечного посада, где кузнецы прямо на глазах публики ковали подсвечники, пряжки ремней, крохотные подвески-подковки на счастье. Во рту мешалось горькое и сладкое от горячего медового сбитня, купленного у разбитной торговки в старинном сарафане и душегрее. На высоком деревянном помосте Алеша Попович с хаканьем рубился на мечах с Тугарином Змеевичем – обладателем не только здоровенной и, похоже, ужасно неудобной восточной чалмы, но еще и прицепленного сзади к штанам шипастого ящериного хвоста! Хвост постоянно путался у Тугарина в ногах, и Алеше то и дело приходилось подпирать противника плечом – чтоб не завалился на помост раньше времени!

Три царевны умерли, а вскоре и царевич Египта будет мертв. А раз чума проникла в детскую, что случилось с Тийей? С Меритатон и Анхесенпаатон? Нахтмин запер дверь на засов, а Хеквет тут же вскочила:
— Нам не следует есть эту еду.
— Чума не передается через еду, — сказал Нахтмин. — Иначе мы бы все уже поумирали.
— Кто-то должен спасти выживших, — сказала я.

Можно ли забыть человека? Конечно, можно! Просто не вспоминать о нем! Все проще простого.