Скрепя сердце забрал двадцатку от интеллекта и приплюсовал к силе, пообещав себе, что, когда левелапнусь, все очки брошу на интеллект.

Где есть вредное всезнайство, там нет места чуду.

Истинную полезность дела можно определить по степени лени, которую при этом испытываешь. Если лень пинает и кусает, значит ты движешься в правильном направлении. Если же дует в спину и помогает идти, значит, скорее всего ведет не туда.

Даже самый маленький шаг стоит жертвы, если это шаг вперед.

– Почему не застал? Очень даже застал! Мы с ним чай пили травяной… Вообще ничего чай, но я б такой долго пить не мог. Чай с мятой – это я понимаю. Чай с малиной – тоже понимаю. Но чай с мятой и малиной, в котором нет самого чая, – это просто мамочка моя бабуся что такое!

        Быстро цари, вкруг Атрида стоявшие, Зевса питомцы,
        Бросились строить толпы, и в среде их явилась Паллада,
        В длани имея эгид, драгоценный, нетленный, бессмертный:
        Сто на эгиде бахром развевалися, чистое злато,
        Дивно плетенные все, и цена им — стотельчие каждой,
       С оным, бурно носяся, богиня народ обтекала,
        В бой возбуждая мужей, и у каждого твердость и силу
        В сердце воздвигла, без устали вновь воевать и сражаться.
        Всем во мгновенье война им кровавая сладостней стала,
        Чем на судах возвращенье в любезную землю родную.

— Они всегда были и навсегда останутся нашими собратьями. Существует нечто вроде негласного договора между роботами и людьми. Долгие годы мы шли с людьми плечом к плечу.
— Они эксплуатировали нас, — уточнил Папа.
— Они дали нам все, что у нас есть, — не согласился Феодосий, — Не будь людей, и роботов бы не было. Они создали нас по своему образу и подобию — больше никто во Вселенной, ни одна цивилизация не сделала ничего такого. Другие цивилизации создавали машины, но не роботов.

— Сколько бы ты ни шатался по космосу, сколько бы планет ни перевидал, Мать-Земля тебя не отпускает...

Дорога была нелегкой. Это пеший везде проберется, а лошадь — скотина привередливая, и с проходимостью у нее похуже.

Ты ведь знаешь этих челов: без надзора они только воровать способны да за границу с наворованным сматываться под видом диссидентов.

– Дура ты, дорогая. Если б не любил, трахался бы с тобой в свое удовольствие.
Я вытянулась в струнку и замерла.
– А где логика? – спросила где-то через минуту.
– Логика очевидная. Если твоя любовь чего-то стоит, думаешь о том, кого любишь, а уж потом о себе. Я не хочу испоганить твою жизнь.

Он ушел, а Владан недовольно поинтересовался:
– Что это тебе вздумалось врать?
– А разве мы не были вместе?
– Дурочка, – покачал он головой. – Если они начнут спрашивать всерьез, все твои хитрости быстро выйдут наружу. Это, во-первых, и, во-вторых, я не нуждаюсь в алиби.

В свободное время занималась поисками смысла жизни. А я очень сомневалась в его наличии. Телевизор она не смотрела, романов не читала, к тому же ее посещали видения. Я считала это ерундой, слушала, кивала и относила к разряду недостатков, с которыми проще всего смириться.

Правила внутреннего распорядка на корабле значительно строже, чем в любой тюрьме. То, что целью этих правил является сделать вас всех счастливыми — и они это делают, — сейчас неважно. Вы должны повиноваться им. Вы спите, где прикажут, едите по звонку и только то, что предложат, — и совершенно несущественно, что пища вкусная и обильная, важно то, что вас не спрашивают, чего вы хотите. Девяносто процентов времени вы делаете то, что вам прикажут. Вы так стиснуты правилами, что большая часть того, что вы говорите — не живая речь, а предписанный ритуал. За целый день можно не произнести ни одной фразы, которой не было бы в законах «Сизу». Верно?
— Да, но…
— «Да» без всяких «но»! Скажи, Торби, у кого из людей меньше свободы? У рабов?

...единственный путь к справедливости — это честное отношение к другим людям. И при этом не нужно обращать внимание на то, как они поступают с вами.

...человеку свойственна способность приспосабливаться к любым условиям. Обряды, этикет, образцы поведения, предписываемые реакции являются смазкой для скрипучего механизма общественных отношений. Когда напряжение нарастает и становится невыносимым, Люди прикрываются условностями.

— Ты еще не видел, как корабли меняются дочерьми Торговцев. Девушки покидают родной корабль, буквально рыдая, и их приходится тащить чуть не волоком… но, попав на другой корабль, они тут же вытирают слезы и готовы улыбаться и флиртовать, высматривая себе мужа. Подцепив подходящего парня и сумев выпихнуть его вперед, девушка получает шанс стать главой суверенного государства. А слезы ее высыхают очень быстро потому, что в своей Семье она была никем. Теперь подумай: если бы хозяевами были мужчины, такой обычай переродился бы в обычную работорговлю; а так у девушки появляется возможность использовать свой шанс.

Формально Торби не имел отношения к преступному миру: у него было вполне легальное место на общественной лестнице (раб) и узаконенная профессия (нищий). На деле же он вращался в уголовной среде, наблюдая ее изнутри. И более низкой ступени, чем та, на которой он стоял, не было.

Раны Торби затягивались: телесные — побыстрее, душевные, как водится, медленнее.

Но если смотреть в общем и целом – голодный мужик это реально плохо, а временами действительно страшно. А уж если он занимает важную должность…

– То есть ты любовь ждешь? – догадался незнакомец. Вернее, уже не незнакомец, а собутыльник, но это неважно. – Большую и чистую?
Не зря шампанское охлажденным пьют – когда теплое, от него совсем крышу сносит. В трезвом состоянии я бы такого не сказала:
– Я даже на маленькую и грязную согласна, веришь?
У мужика чуть рот от улыбки не порвался.
– Неа, не верю.
– Зря!

...хотя этот переливающийся радугой страх так и тлел в темноте, они как-то сумели не впасть в истерику.

Одежда, казалось, гнула его к земле, а усталость была такова, что, почешись он сейчас — сломался бы пополам.

...жажду украсть ту книгу в ней распаляли гнев и темная ненависть. По сути дела, 20 апреля — в день рождения фюрера, — выхватывая книгу из груды дымящихся углей, Лизель была девочкой, сделанной из тьмы.

Видите ли, кто-то может сказать, что немецкий фашизм получился от антисемитизма, не в меру ретивого вождя и нации озлобленных баранов, но все это ничего бы не дало без любви немцев к одному интересному занятию:
Жечь.
Немцы любили что-нибудь жечь. Лавки, синагоги, Рейхстаги, дома, личные вещи, умерщвленных людей и, само собой, книги. Хороший костер из книг всегда был им по душе — а тому, кто неравнодушен к книгам, это давало возможность наложить руки на какие-то издания, которых иначе никак было не заиметь.

...случай всегда ведет к следующему случаю, точно как риск несет в себе новый риск, жизнь — новую жизнь, а смерть — новую смерть.

все в этом мире чем-то оплачивается. Пять минут сегодняшнего счастья – часом завтрашнего. Любовь – слезами и ревностью. Спорт – травмами и самоограничением. Прочитанные книги – зрением. Бурная эгоистичная молодость – тоскливой старостью. Приобретательство – вечной озабоченностью и страхом утрат. Успех – отсутствием времени. Карьера – мнительностью и завистью. Большой город – транспортными муками и одиночеством. Маленький город – дрязгами, затхлостью и скукой. Семья и защищенность – отсутствием свободы и назойливым шумом. Красивое тело – страхом съесть лишнюю горошину. Даже дырки от бублика не так бесплатны, как кажутся, и оплачиваются съеденными бубликами.

В отличие от людей гандхарвы помнят только то, что хотят помнить, и забывают лишь то, что хотят забыть. У вас же все наоборот. Вы помните то, что хотите забыть, и забываете все остальное

Бумага, говорят, не краснеет, уверяю вас, что это неправда и что краснеет она так же точно, как и я теперь вся. Милый Алеша, я вас люблю, люблю еще с детства, с Москвы, когда вы были совсем не такой, как теперь, и люблю на всю жизнь. Я вас избрала сердцем моим, чтобы с вами соединиться, а в старости кончить вместе нашу жизнь. Конечно, с тем условием, что вы выйдете из монастыря.

– Я не от твоих речей покраснел и не за твои дела, а за то, что я то же самое, что и ты.

Всё одни и те же ступеньки. Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой. Я так смотрю на это дело, но это всё одно и то же, совершенно однородное. Кто ступил на нижнюю ступеньку, тот все равно непременно вступит и на верхнюю.
– Стало быть, совсем не вступать?
– Кому можно – совсем не вступать.

...– не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А, напротив, государство обращается в церковь, восходит до церкви и становится церковью на всей земле, что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия воссияет.

Когда что-то ломаешь, следует помнить: не все легко починить, особенно если испорченный предмет нельзя сдать в ремонт. Свое сердце можно вручить врачам, только они будут бессильны пинцетами вырвать из него любовь.

Вот бы знать наперед,что нас ждет...

С ума сойти! Мир и вправду перевернулся. И как быстро, и как незаметно. Все тот же учебный год. Все та же зима.

– Я расставлял вешки на тех барханах, как вы приказали, – рассказывал практикант, пытаясь отдышаться. – Возвращаюсь, смотрю, а там воронка. Спустился вниз, присмотрелся: точно. Песок стекает вниз медленно, медленно, как в песочных часах. Я еще чуть подсыпал: тот тоже стал стекать. Я к вам. С тех пор, мне кажется, воронка стала еще больше.
Броди тяжело вздохнул и осмотрел парня с ног до головы:
– Никогда! Запомни хорошенько: никогда в жизни не подходи близко к подобным вещам без страховки!

Его единственное хобби – вулканы. Все свои отпуска он проводит в путешествиях к этим дымящимся, извергающим пламя или мирно спящим демонам природы, совмещая свои поездки с познанием новых женских тел, обладательницу какового, а то и нескольких сразу, он приглашает с собой в путешествие.

Мы работали, и мы, конечно, ошибались. Работали и ошибались. Пожалуй, мы были слишком уж самонадеянны, когда рассчитывали за одно-два поколения переделать и общественную структуру, и человеческую природу.

– Почему бедный?
– Да потому, что я уж не могу тебя любить, а после того, что случилось, сомневаюсь, что и уважать сумею.

– Социализм нельзя построить без жертв. И твой отец это когда-то понимал. Пока не принялся носиться со своей совестью как курица с яйцом.
– Вы бы лучше оборвали эту фразу раньше.
– Какую фразу?
– Социализм нельзя построить. Вот здесь и надо было остановиться. Так вернее.

Зачем слова, когда они и так уже долгие месяцы ничего не получают, кроме слов, сладких, несъедобных слов, которые не утоляют голода.

Должна же я стерпеть двух-трех гусениц, если хочу познакомиться с бабочками.

Мой друг никогда мне ничего не объяснял. Может быть, он думал, что я такой же, как он.

В нем нет ничего хорошего. Абсолютно ничего. Ни одной капли. Только злость, расчет, жажда власти и да, ни одной капли добра. Мне его больше не было жалко. А себя очень. И я начала действовать.
Шаг назад – осторожный, плавный. Стужев ничего не заметил, стоял, все так же отвернувшись, скрывая от меня свое лицо. Злится, наверное, сволочь. Просто сволочь…
Еще шаг… Замечаю, что Стужева трясет. Буквально трясет, и, поглощенный собственной яростью, он до последнего не понял, что собираюсь сделать я…
Еще шаг. Всего один.
Но находясь на грани, я не сдержалась:
– Знаешь, Стужев, может, это и глупо, но я почему-то все это время наивно верила, что в тебе есть хоть что-то хорошее…
Он не отреагировал, а я тихо сказала:
– Я ведь любила тебя, Стужев… Сама себе в этом признаваться не хотела, но любила. А ты действительно оказался сволочью.

Меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал.

– Леди Туснельда, – сказал он, и я ощутил, что он говорит вполне откровенно, – была фавориткой короля почти год.
– Это много, – согласился я.
– Да, – подтвердил он, – и потому успела нахапать от короля всего-всего. И земель, и титулов для себя и многочисленной родни, многих пристроила ко двору… В общем, ей ничего от вас не понадобится.
– Ага, – сказал я, – это хорошо, не люблю отказывать.
– А вы отказываете?
– Всегда, – признался я. – Я не собираюсь давать титул или землю за то же самое, за что служанке брошу мелкую монету. Это нечестно. А я всегда честный, если это не касается меня.