Дадут ей грошик, она возьмет и тотчас снесет и опустит в которую-нибудь кружку, церковную аль острожную. Дадут ей на базаре бублик или калачик, непременно пойдет и первому встречному ребеночку отдаст бублик или калачик, а то так остановит какую-нибудь нашу самую богатую барыню и той отдаст; и барыни принимали даже с радостию. Сама же питалась не иначе как только черным хлебом с водой.

Исповедь есть великое таинство, пред которым и я благоговею и готов повергнуться ниц, а тут вдруг там в келье все на коленках и исповедуются вслух. Разве вслух позволено исповедоваться? Святыми отцами установлено исповедание на ухо, тогда только исповедь ваша будет таинством, и это издревле.

У нас ведь как? У нас что падает, то уж и лежит. У нас что раз упало, то уж и вовеки лежи.

...ибо любовь деятельная сравнительно с мечтательною есть дело жестокое и устрашающее. Любовь мечтательная жаждет подвига скорого, быстро удовлетворимого и чтобы все на него глядели. Тут действительно доходит до того, что даже и жизнь отдают, только бы не продлилось долго, а поскорей совершилось, как бы на сцене, и чтобы все глядели и хвалили. Любовь же деятельная – это работа и выдержка, а для иных так, пожалуй, целая наука.

Знаете, на Афоне, это вы слышали ль, не только посещения женщин не полагается, но и совсем не полагается женщин и никаких даже существ женского рода, курочек, индюшечек, телушечек…

«Тот, кто любит, не усомнится в любимом»

Есть перед градом троянским великий курган и высокий,
В поле особенный, круглый равно и отсель и оттоле.
Смертные, с древних времен, нарицают его Ватиеей,
Но бессмертные боги — могилою быстрой Мирины.
Там и троян и союзников их разделилися рати.

Смесь бреда, чуши и предательства можно выразить одним словом – жизнь. Представь на минуту, что твоя бабушка досталась бы не твоему замечательному дедушке, а какому-нибудь Толе Петрову, которого она в действительности любила. Тебя бы не было на свете – вот и все дела. Конец демагогии.

– Значит, не сразу, Андрэ? Ну и на том спасибо, что хоть не сразу. Будет время чуток отряхнуть лопату… Приходи через недельку, дружок. Подучи еще!

– Но я в восьмой раз уже прихожу! – простонал бедолага.

– Именно. А я в восьмой раз трачу на тебя свое бесценное время… Но не унывай, дружок! У тебя осталось всего две попытки. Если не сдашь с десятой, личное общение с парочкой разъяренных верфольфов я тебе гарантирую. Лучше сама убью дурака, пока этого не сделал кто-то другой. Ступай, дружок!

— И да и нет. Если действующее законодательство декларирует, что женщины могут участвовать в боевых действиях, они голосуют. В противном случае — нет.
Перри присвистнул.
— Готов поспорить, что это вызвало волнения.
Каткарт ухмыльнулся, словно смакуя шутку.
— Безусловно, вызвало. Воинствующие феминистки взвывали с пеной у рта. Затем им было указано, что предложенная поправка никоим образом не упоминает половую принадлежность граждан и что они могут, если им угодно, сделать женщин пригодными, включив положение в соответствующий законопроект о военной службе.

— Ты собираешься отправить эту, мм… э-э… эти фотографии человеку, с которым только что познакомилась по телефону?
— О да, он их хотел бы иметь, а я могу себе позволить. Кроме того, я вела себя немного грубо. Разумеется, некоторые люди сочтут, что с моей стороны это нахальство — дать ему нечто столь интимное, как портрет с лицом, но мне не жалко.

Понимаете, мужчина женится отчасти для того, чтобы получить эксклюзивные права на внимание женщины, особенно это касается ее тела. Но многие заходят слишком далеко. Брак — не оправдание для того, чтобы бить жену по лицу за два танца с другим, а я видел и такое.
— Но зачем мужчине стремиться к эксклюзивному обладанию женщиной?
— Он стремится к этому естественным образом, это заложено в него природой. И еще мужчина хочет точно знать, что его дети — законнорожденные.
— Мы в нашем времени уже не так уверены, Перри, что подобные особенности закладываются, как вы выразились, природой. А слово «незаконнорожденные» вышло из употребления.

– Значит, так, – решительно сказала Гробыня. – Думаю, все пойдет нормально. Но все же некоторый риск есть. Если я застряну в сознании Поклепа, не надо меня хватать, трясти, тереть уши. Гробынюшка этого не любит. Просто тихо-мирно стираете кровь и забираете перстни. В идеале, магия исчезнет, и я вернусь обратно.

– А не в идеале?

– Не в идеале вам придется написать на моем могильном памятнике: «От любопытства тоже умирают»… – сказала Гробыня.

Куда бы кто ни был посылаем и по какой бы то ни было надобности, он всегда прежде заходил на кухню, чтобы отдохнуть хоть минуту на лавке и выкурить люльку. Все холостяки, жившие в доме, щеголявшие в козацких свитках, лежали здесь почти целый день на лавке, под лавкою, на печке – одним словом, где только можно было сыскать удобное место для лежанья.

– Чудные дела, пан голова.
– А что?
– Хлопцы бесятся! бесчинствуют целыми кучами по улицам. Твою милость величают такими словами… словом, сказать стыдно; пьяный москаль побоится вымолвить их нечестивым своим языком.

Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи! Всмотритесь в нее. С середины неба глядит месяц. Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся в серебряном свете: и чудный воздух и прохладно-душен, и полон неги, и движет океан благоуханий. Божественная ночь! Очаровательная ночь!

...почему именно Аляска. Потому что Аляска — это конец, финал, Последний рубеж мечты пионеров. После Аляски идти уже некуда. Была еще Бразилия, но ее отдали в уплату долгов Третьего мира миру Первому и Второму, которые в свою очередь скормили ее Макдональдсу. Продали за миллионы миллионов.

…раз теперь у нас свобода и можно говорить все, что думаешь, позвольте мне сообщить вам, что мне начхать и на тех, и на этих.

Бедняга. Проиграет процесс – его в порошок сотрут, а выиграет – половина народа его возненавидит, а другая половина скажет, что он мог и лучше все это провести.

В шествии слышны были разные голоса: глухой стук алюминия об алюминий, более звонкий воинственный вопль от удара дерева по алюминию, легкое, словно колокол, зовущий к обедне, позвякивание дерева о железо и тяжелый лязг бьющего по железу алюминия. Шум нарастал, сгущался над головами, непривычный на улицах города, нестройный и оттого кажущийся особенно мощным; он был настойчив, неотвязен, этот шум, он звучал пронзительно, как рыдания.

Ничего не может быть приятнее, как жить в уединении, наслаждаться зрелищем природы и почитать иногда какую-нибудь книгу...

Единственный смысл жизни он находил теперь в том, чтобы видеть её и слышать.

– Не бывает так, чтобы не было выхода. Не бывает.

– А если я не буду счастлива? – сказала она.
– Ну, сколько людей так живут. И вполне довольны. В конце концов, есть что-то важнее, чем собственное счастье. Это наверняка. Есть счастье ребенка, родных и покой семьи.

…вскоре я обнаружила, что приятные слова Джофре были продиктованы не столько состраданием, сколько стремлением порисоваться. Между добротой и слабостью — огромная разница, а стремление Джофре угождать проистекало именно из слабости.

Если бы я была мужчиной, а не девочкой, если бы я носила оружие, гнев завладел бы мною и я перерезала бы ему глотку на этом самом месте. В тот миг я поняла, каково это: почувствовать безграничную, бесповоротную ненависть к тому, кого прежде так безнадежно любил. Я желала причинить ему такую же боль, какую он причинил мне, и насладиться этим.

– Люди могут только создавать новые законы, но не отменять старые!

– Улыбайтесь, улыбайтесь!.. Шире всех улыбается, кстати, череп.

– Я знал, что американцы считают себя избранной нацией, но не думал, что настолько.

– Простите… Я окрепну и отомщу… Обязательно отомщу… Простите…

Но, логически рассуждая, он научился приходить к выводу, что видимая жестокость в конечном счете оборачивается добротой.

– Профессиональная женская беспомощность. Пока она с тобой, в двух ключах путается, сдачу с десятки не подсчитает и лифт не знает, каким пальчиком вызвать. А когда виснуть не на ком, сейф ногтем откроет и за минуту посчитает в уме, сколько прибыли дадут две копейки, если продержать их в банке двенадцать лет семь месяцев и двадцать восемь дней, – негромко сказал он.

Возможно, в мире вообще нет ничего случайного. Возможно, некоторые события происходят, несмотря ни на что. Они записаны в книге судьбы. Подобно стреле, которая выпущена давным-давно и летит сквозь толщу времен, точно зная, где и когда поразит цель.

Одной песчинки в вихре повседневной жизни достаточно, чтобы чьи-то пути пересеклись.

...Жюльет чувствовала себя по-настоящему живой, только когда играла. И неважно, что это роль в студенческой пьесе и в зале всего два человека. Она жила только на сцене. Только становясь кем-то другим, она была собой. Словно внутри у нее была пустота, которую необходимо заполнить, и настоящей жизни для этого мало.

Наверное, все расставания подобны прыжку с обрыва. Самое сложное - решиться. Как только окажешься в воздухе, тебе придется отпустить.

- Я вот думаю, - сказала она, - плеснуть Вам шампанским в морду или нет?
- Я даже не знаю, - ответил я. - Я бы на вашем месте не стал. Мы пока ещё не настолько близки.

Как говорит наш палач: «Всем люб не будешь!» И еще: «Жалоб от клиентов не поступало!»

Женский ум всегда изобретательнее мужского по части гадостей.

Каждый должен думать о себе, потом уже о других. Закон выживания.

Теперь она осознала четко: именно поэтому она здесь. Потому, что потерпела жизненный крах, обманув не только ожидания других, но не в меньшей степени свои собственные. И в конце пути поняла: она лихорадочно ищет то, что упустила в жизни как женщина, упустила по той причине, что не догадывалась о ценности упущенного, пока не стало слишком поздно.

Вокруг ничего не было. Ничто ниоткуда не появлялось. И все же нечто схватило его, обволокло и раздело донага — и тогда он нацелил свой разум на то, чтоб увидеть это таинственное нечто и разобраться, что же оно такое. И как только он сделал такую попытку, ему почудилось, что череп раскололся и мозг выбрался на волю, расширяясь, раскрываясь и впитывая в себя истины, каких никто из людей доселе не постигал. Потом его охватила паника: казалось, мозг расширился до того, что заполнил всю Вселенную, цепляясь шустрыми пальцами мыслей за все непознанное в мерзлом пространстве и быстротечном времени. И на мгновение, только на мгновение, он вообразил себе, что вгляделся в суть конечных целей бытия, укрытую в самых дальних пределах мироздания.

Ребенок, в сердце которого разжигали женские страсти, – таково мое прошлое; мое настоящее – вы его видите сами: это позор быть признанной фавориткой короля. Мое будущее – любовь к Асканио. Не его любовь, нет, потому что, как вы сейчас сказали, да я и сама это знаю в глубине души, Асканио никогда не полюбит меня; но именно потому, что любовь моя останется чистой, она очистит мою душу.

...если мертвая материя – серебро ли, глина ли – оживает под моими пальцами, если иной раз мне удается вдохнуть красоту в мрамор и жизнь в бронзу, то лишь потому, что моя лучезарная богиня вот уже двадцать лет руководит мною, поддерживает меня, озаряет мою душу.

...гениальность проявлялась непосредственно, как врожденное качество, как неоспоримое превосходство, как божественное право; в XVI веке творчество было явлением естественным.

...смерть двух человек не научила мерзавца ездить как порядочные люди — ограничения скорости для него не более чем абстрактное понятие.

Чувства, они ведь разуму неподвластны. Они сами по себе. Иногда они наши двойники, а иногда — тени.

Знаешь, он мне понравился, – вдруг заявил отец и даже улыбнулся. – Нет, серьезно. В нем присутствует редкое в наше время качество – достоинство. Такие мужчины не охотятся за наследством, они выбирают тех, кого по-настоящему любят.

– Приврать-то она запросто могла, – пожал плечами Юрка, выслушав меня. Я раздраженно на него уставилась, а он усмехнулся. – Что тебя удивляет? Люди врут даже без особого повода. Иногда так проще, чем сказать правду.