— Дело не в войне. С неба не падали бомбы, никто не требовал от солдат отодвинуть линию фронта. И конечно, речь не шла о самозащите. Германия уже капитулировала, охранники были безоружны. Но тот лагерь был адом, местом мучений и страданий, пыток, гниющих трупов и… Знаешь, что поразило меня больше всего? Тысячи пар обуви у крематория. Гора обуви. И еще запах. — Мартин потер ладонью нос. — Я никогда, наверно, от него не избавлюсь. — Он подтолкнул очки повыше, на переносицу, и посмотрел на меня: — Там, в лагере, война была уже ни при чем. Там правила ненависть, и мы все хотели мести.

...самое большое значение имеет ваше желание работать над собой. Если последнее отсутствует, ни один даже лучший в мире аналитик не поможет. Психотерапия не таблетка, проглотив которую, избавляешься от недомогания, а долгий процесс, в который вовлечены и врач, и пациент.

Да, и в глазах что-то появилось – незнакомое… Скорее радостное, чем грустное. Сила. Уверенность в себе. Счастливая смелость к жизни. Только глядит все это хозяйство из черно-страшных провалов глазниц и оттого, кажется, поблескивает сумасшедшинкой.

В повисшей меж ними паузе, ей показалось, зашевелился воздух. А может, это был вовсе не воздух?.. Может, это было поруганное некогда взаимное счастье – быть друг с другом, видеть друг друга, любить… Может, это была мелодия «Отель «Калифорния»? Да мало ли что могла вместить эта пауза. Много всего. Всего того, что они потеряли, поддавшись кто чему – кто мужскому страху, а кто обиженному материнскому инстинкту. Пока изнемогала в плену Любовь…

– Да что ты можешь о нас знать – пошлости… – помолчав, вдруг тихо заговорила Марго, обиженно отвернувшись к окну. – И вовсе никакие это не пошлости, что думаю, то и говорю. Извини, вежливому лицемерию не обучена…

Оп! Эсэмэска! От Олега! Так, что там… Господи, как пальцы дрожат… И буквы на дисплее пляшут, не разобрать ничего. Ага, вот. «…Живи как хочешь. Если так, я сына не брошу. И не звони мне больше. Никогда».
Все. Все! Коротко и ясно. Так ясно, что ожгло слезами глаза, перехватило горло отчаянием. Соня затряслась вся, отвернулась к окну, зажав нос и рот в ковшик ладоней. Сдержаться надо, не рыдать же тут, на людях…
Сволочь, сволочь! Даже говорить не стал, плюнул жалкой эсэмэской! Ах, как горделиво – сына не брошу! Честный любящий отец! Где же раньше она была, твоя честность-любовь? Под маминой юбкой? Да и умеешь ли ты любить, по большому счету? Или все-таки умеешь, если заставить? «Сына не брошу…» А она, значит, сына бросила… И что значит – не звони больше? Да какое право?.. Она же – мать! А впрочем, какая мать после всего, что сделала…

И даже и не само Аллочкино бегство ее доконало, а то, как обманула невестка жениха-немца: в анкете в графе о наличии детей поставила аккуратненький прочерк, тем самым перечеркнув не только их присутствие в своей жизни, но и всю свою прошлую жизнь с ее сыном тоже как бы этим самым перечеркнув…

– Ну почему сразу «извращенцы»? Каждый из нас борется со скукой по-своему. И каждого из нас раздирают собственные демоны. Если ты можешь заплатить за удовлетворение своих желаний и если твои желания не причиняют никому вреда…

Просыпаюсь. Пробую организм – всё ли действует.
Это называется зарядка.
Затем приступаю к его износу через удовольствие!
Жизнь и есть износ организма через удовольствие.

Только находясь здесь, Гриша, где у тебя всё родное, любимое, где каждый куст и каждый человек тебе знаком, ты можешь готовить почву там, пока тебя любят здесь.

Не могу вспомнить, хоть обыщи.
Обыскали, и он вспомнил.

Коммунистическая партия учит нас: не думай о себе, думай о других – тогда другие будут думать о тебе.

На вопрос, что меня связывает с Украиной, хочется ответить: «А что вас связывает с родителями?» Откуда я знаю? Что-то связывает.

...одесская красавица есть красавица, ибо состоит из смеси разных кровей.
И кто вопит: Россия – для русских, Украина – для украинцев, Молдавия – для молдаван, – пусть приедут и посмотрят на одесскую женщину.
Красавица – есть красавица.
Молодая – мучение.
Пожилая – наказание.

Он был не то чтобы осёл. Просто слишком долго маскировался, а когда хотел врубить заднюю передачу, оказалось, что шкура уже приросла. Так и остался вроде умник, но с клочьями ослиной шерсти.

Без еды человек умирает через несколько недель. Без воды проживет несколько дней. Без воздуха задохнется за минуту. Без любви же он не протянул бы и секунды. Даже мгновение прожить без любви – совершенный нонсенс, ибо одной лишь любовью существует весь огромный мир с лампочками звезд, фонарем солнца и несколькими большими континентами, лениво плескающимися в каменной ванне Мирового океана.

Когда у человека всё хорошо с пяткой – он может месяцами не вспоминать, что она у него вообще есть. Но стоит ему поймать в нее гвоздь, как ситуация в корне меняется.

Эй, ты! Вынь ватные палочки из ушей и слушай меня внимательно! Я сам чуток нежить и вашу породу знаю! Если не то, что ложью пахнет, но хоть тенью лжи – вместо башки у тебя будет расти моя булава. Намек был достаточно тонким?

– Что такое старость?! – выкрикивала она поверх хмельного застольного шумка. – Это когда уже не получается мыть ноги в умывальнике!

Подбежал к ней, они обнялись – боже мой, они впервые обнялись по-настоящему! Он впервые увидел, как бабушка – строгая, по обыкновению, – отирает слезы большими пальцами и отчитывает его за бестолковость: он ничего не мог рассказать, кроме того, что девочка! раскосая, видите ли! увесистая, понимаете ли!
– Да сколько, сколько ж кило?!
– Сюзанка что-то говорила, не помню…

В глаза и за глаза скажу: неприхотлива
И угодительна, ловка и бережлива.
Желаю всякому такую дочь иметь.

Молчалин! как во мне рассудок цел остался!
Ведь знаете, как жизнь мне ваша дорога!
Зачем же ей играть, и так неосторожно?
Скажите, что у вас с рукой?
Не дать ли капель вам? не нужен ли покой?

Нет, с такой достоверностью притворяться невозможно. Притворяющийся человек обычно лежит с суровым лицом анархиста, который поехал объявлять войну Вселенной, но по дороге у него поломался велосипед

Умная женщина и ревнивая женщина - два предмета разные.

– Мне кажется неправильным думать о ней так часто, как это делаю я.
– Не гони свои воспоминания, – стараюсь переубедить я его. – Думай о ней хоть каждый день. Но, кроме этого места, нигде больше не ищи. Все равно не найдешь. Заметив ее в уличной толпе, ты, конечно, нагонишь ее, тронешь за плечо, она обернется, и окажется, что ты преследовал незнакомку.

Если хочешь жить долго и счастливо, никогда не знакомь своих друзей между собой. В противном случае ты невольно окажешься в роли дворника, который убирает чужой мусор и которого за это все пинают.

Вариант, что святые отцы попытаются избавиться от меня прямо здесь, я во внимание не принимал. Во-первых, ситуация не такая катастрофическая, чтобы идти на такие меры. Подумаешь — опустошил церковный энергонакопитель? Можно ведь уладить дело полюбовно, и даже потребовать компенсацию, если наглости хватит. Во-вторых, яркий свет из алтаря видели многие, поэтому святошам нужно найти этому правдоподобное объяснение. А они прекрасно понимают, что любую версию, которая может мне навредить, я оберну против них, просто рассказав правду.

— А если вы сразу выжмете из горцев все золото, то через несколько лет торговля прекратится совсем.

— Не сложнее, чем голову цыпленку срубить. По крайней мере, она не станет кудахтать и бегать, махая крыльями.

— На его место длинная очередь претендентов, и я не среди первых. Надо внести огромный взнос, а ни у кого из нас нет столько денег.

Большинство колонистов о ней не знали, но те, кто узнавал, умели хранить секрет.
Марс что-то скрывал; несомненно — от Земли.

В течение веков миром правила энергия материи, пока ее тоже не сменила иная форма энергии, и с каждой подобной переменой старые машины уходили в забвение, уступая место новым. Никакая машина не должна содержать движущихся частей — вот он, идеал. Когда-то бывший мечтой, затем отдаленной перспективой и наконец ставший реальностью.
И сейчас Элвин видел перед собой окончательное воплощение этого идеала. Чтобы его достичь, человечеству потребовался, вероятно, миллиард лет, но в час торжества оно навсегда отвернулось от своих безупречных созданий.

Ему показалось, что он увидел в ее взгляде отблеск сильного света вспыхнувшей в нем любви. Бывает так: встречаются двое и в одно мгновение осознают, ради чего жили все эти годы. Это было именно такое мгновение.

– Напрягись, пожалуйста! – велела я ему строго. – Ты думаешь, почему она именно сейчас поставила перед тобой вопрос ребром?
– Почему?
– Да потому, что ей нужно решить все как можно быстрее. Сроки-то поджимают! Или она тебя женит на себе, и ты тогда автоматически становишься отцом ее ребенка, или она тебя не женит и тогда принимает решение сама. Но ты пойми, что все должно быть разъяснено до двенадцати недель! Дошло до тебя наконец?
– Но у меня уже есть двое детей! – по-прежнему тупо заявил Павел.
– Ну вот и отлично! К ним и возвращайся! Если только Ленка тебя назад примет!
– А что, она может и не принять? – Пашка с вполне идиотским видом протянул мне пустую чашку.

– Но разве смысл нашей жизни был не в том, что мы жили друг для друга?
– Друг для друга! – усмехнулась она. – Это пустые слова. Ты для меня не жил. Даже если бы я уехала в Нью-Йорк, ты бы и этого не заметил!
– А ты разве жила не для меня?
Она лишь повела плечами.
– Я для тебя работала по хозяйству.

Сергей никогда не говорил об этом с Татьяной, но знал – с рождением этого ребенка, казалось бы, прочный мир у них под ногами перевернулся и никак не мог встать на свое место.

– Девушка, – раздался сзади негромкий голос, – если вам случится выйти замуж не за меня, я просто умру от горя!

– Да он импотент по старости, твой психолог. Ему только любовь без секса и осталась!

- Ну что ж, дорогой коллега, — подмигнула я тогда своему компаньону, спускаясь к машине. — В одну комнату вы можете посадить пяток длинноногих сотрудниц, а в другую поставить койку и потрахивать их поочередно в свое удовольствие.
Семен на удивление серьезно отнесся тогда к этой моей дурацкой шутке и, уже открывая передо мной парадную дверь, ответил, глядя мне прямо в глаза:
- Я никогда не е… своих сотрудников! А компаньонов… — он сделал небольшую паузу, — а компаньонов никогда не нае..!

- Игорюнь! Милый! С будущими женами бизнесом не занимаются…

Психолог скажет тебе много умных слов, которые, конечно, никогда не помогут. Но тебе станет легче — ведь рассказанный кому-то ночной кошмар перестает быть кошмаром.

— Для меня она удобный вариант, чтобы сбежать, но не только это. Мне с ней легко и приятно. Эта девушка дает мне все — деньги на жизнь, деньги на карманные расходы. Можно не заниматься домашними делами. Просто молча жить с этой женщиной. У меня с ней одна обязанность — водить машину. Это хорошая жизнь.

— Люди все разные. Но даже те, кто по утрам чувствует себя хорошо, вечерами начинают хандрить. Был один пациент, который вызывал медсестру каждые тридцать минут, жаловался, что не может дышать. Ему только сорок два года было, перенес операцию — рак легких. Тут никто помочь не в силах. В любом случае бежишь к нему, думаешь, ну хотя бы ноги ему помассирую. Прибегаешь в палату — еле дышит, а кричит: «Чего пришли? Что? Помочь-то ничем не можете!» В такой ситуации не знаешь, как поступить. Только вернешься на сестринский пост — опять звонит, вызывает. И так всю ночь. Изматывало ужасно.

Она чувствовала, что природа теряет энергию. Горы готовились к зиме. Вечерами температура резко падала. И каждый раз Касуми терзала мысль, что где-то замерзает Юка.

Пока способен забыть о теле, ты счастлив. А напомнит оно о себе, и ты несчастнейший из несчастных. Если в цивилизации вообще есть какой-то смысл, она должна помочь нам забыть о теле. И тогда время пролетит незаметно и счастливо.

Аристократия - это не отдельные люди, это образ жизни.

Когда человек отважен и полон жизни, нет существа прекраснее его.

Приходит беда, рушит нашу жизнь, а мы сразу же прямо на руинах наново торим тропки к надежде. Тяжкий это труд. Впереди — рытвины да преграды. Мы их либо обходим, либо, с грехом пополам, берем приступом. Но какие бы невзгоды на нас ни обрушивались, жизнь идет своим чередом.

Если личность твоя разрушается без плотских утех — съезди куда-нибудь, потешь себя. Если личность твоя разрушается, потому что не познала материнство, — заведи ребенка. Но и то, и другое — лишь средства, лишь пути к цельной жизни, к вечной гармонии.

Свобода, чистая, прекрасная свобода несравнимо выше и чудесней любви Плотской. Только вот беда: не доросли еще мужчины до «прекрасного пола», не открыли для себя истины. Настоящие кобели — только плоть свою потешить.
И приходится женщине уступать. Но мужчина, что дитя малое, меры не знает. И приходится женщине его ублажать, а то, не дай Бог, ее милый разобидится и упорхнет, так и порушится приятное знакомство. Но женщина научилась уступать мужчине, не жертвуя и толикой своей внутренней свободы.