— Есть у меня одна задумка. Она пока еще в стадии идеи, но если дельце выгорит, я настрогаю тебе кучу амулетов, которые будут показывать, кто обладает способностями, а кто нет. Это будет проще, чем вызывать на отбор мага и значительно упростит поиск.

"– Идиот, – закончил Меф. – Идеальный Друг И Отличный Товарищ!"

Гибсон еще не усвоил всех тонкостей марсианского календаря. Он знал, что дни недели здесь такие же, как на Земле, а у месяцев те же названия, хотя длиной они в пятьдесят, а то и в шестьдесят дней.

— Что вы думаете делать на Марсе?
— Ну, поброжу по Порт-Лоуэллу, выйду наружу, посмотрю пустыни. Хотелось бы немножко поисследовать.

Он ведь и не искал власти — она сама пришла к нему. К тому же эта власть всегда носила ограниченный характер — была консультативной, а не исполнительной.

В свое время ему казалось странным, что личная трагедия привела его к такой власти и возложила на него такую ответственность, о которых в молодости он и не мечтал. Но в отличие от Элен он похоронил свое прошлое, и оно давно перестало его тревожить.

– А когда ты понял, что Сережа мой сын? – вдруг спросила я его. Сережа заговорщицки улыбнулся, подмигнул Михаилу. – Когда Сережа закричал «мама»?
– Нет, раньше. Я не знал, как познакомиться с тобой поближе, и наблюдал за вами. Когда Сережа разговаривал с девушками, у тебя на лице появлялось не выражение безумной ревности, какое бывает на лицах соперниц, а обреченная и вместе с тем терпеливая мука волчицы-матери, впервые отпустившей своего детеныша одного в лес. И я тогда понял, что он твой сын, хотя ты и выглядишь так, что подумать об этом трудно. И, кстати, я очень обрадовался этому наблюдению.
– Я родила его в семнадцать лет. После первого курса института, – с гордостью сказала я. – И должна заметить, что он вырос настоящим мужчиной. Большим и сильным. Мы с ним, как товарищи, на равных.

Вскоре Меф с удивлением обнаружил, что для нормальных мужских отношений слова не особо и важны. Вполне достаточно кивка, рукопожатия или спокойной улыбки.
      Похоже, речь как таковая возникла, когда в жизнь мужчины пришла женщина и стала загружать его утомительными поручениями. Ну, например, выбить палицей шкуру мамонта или камнями загнать домой расшалившихся ребятишек. Мужская дружба в ту эпоху уже сложилась в своем современном варианте и особых изменений не претерпела.

"Ведь все напускное чему-то служит прикрытием, и рано или поздно истина узнается"

Я не возражала против маминого решения взять его к себе, но старалась почаще забирать у мамы дочку, чтобы Даша не слишком много времени проводила около своего дефективного дяди.
Честно говоря, никто так и не разобрался досконально, что с Ромой не так. Внешних отклонений в физическом развитии у него не было. Разборы шли об олигофрении в степени дебильности, аутизме и о дислексии. В общем, непонятно что, но понятно, что ничего хорошего. Оформить опекунство над Ромой, разумеется, помог все тот же Семен...

— Проблема в том, что у меня к этой специальности душа не лежит. Я последние десять лет работал в Информационном призывном центре. Эта работа для тех, у кого нет семьи, к тому же у меня с людьми хорошо получается ладить.

— Ненавидишь меня?
— Не сказала бы, что ненавижу, просто никак не возьму в толк, что может чувствовать человек, решивший пригласить на дачу, где находится его семья, свою любовницу.

Мой кошмар в том, что после исчезновения Юки я потеряла себя. И никак у меня не получается стать той, прежней. И пока это продолжается, ничто мне не интересно. На этом свете меня держит только то, что я не могу умереть, мне надо искать Юку.

...он не стал докладывать начальству о бегстве студента, за которым следил по собственной инициативе, украдкой. Нет раскрытия преступления — нет личной выгоды.

От мрака он ушел, к свету еще не приблизился, да и не знал, признаться, как. Бедный, бедный он колобок! От зайца и медведя ушел, даже от лисы, допустим, ушел, а теперь куда? К деду с бабкой возвращаться - сожрут. Медведь, заяц и волк тоже сожрут, если повторно встретят. Вообще куда ни катись, с кем ни разговаривай - везде сожрут. Только и остается, что прятаться от всех на свете и ждать, пока не зачерствеешь от времени и не покроешься зеленой плесенью. Безрадостная перспектива, тупиковая.

Он притаился за дверью и слушал, как родители решают, становиться ему братом или все-таки нет. — Это безумие, Андрюша, просто безумие. Больной ребенок — это очень тяжело.
— Ты боишься трудностей?
— Я боюсь, что их испугаешься ты.

Мы любим сказки, но не верим в них.

«…было бы корыто, а свиньи-то будут».

Смятенье! обморок! поспешность! гнев! испуга!
Так можно только ощущать,
Когда лишаешься единственного друга.

Эти несколько минут мне удавалось держаться, но тут я сломался. Увесистый пинок по урне, громогласное «Зарррррра-за!», обращенное ко всему свету, и — слезы.
Не может быть. Такого не может быть. Это несправедливо. Она меня забыла. Меня — среднего сына. Этого ничем не объяснишь! Врачи говорят, что эта чертова болезнь стирает сначала недавние воспоминания: если так, то первой она должна была бы забыть Жюльетт, самую младшую! Так ведь нет же, она помнит даже, где та работает!

А вот духовные неудобства брака разрушают личность. Я мог бы стать хорошим человеком, если б не женился.

Гарриет увидела, что в каждой кровати и кроватке лежал младенец или ребенок, в котором человеческий облик безобразно исказился — у кого-то чудовищно, у кого-то — слегка. Младенец-запятая, гигантская голова качается на стебле туловища… Что-то вроде членистого насекомого, огромные выпученные глаза посреди окостеневших хрупких конечностей… Маленькая девочка, вся растекшаяся, плоть оплывает и тает — кукла с раздутыми мучнистыми членами, глаза большие и пустые, как два голубых озера, рот открыт, в нем виден маленький распухший язык. Долговязый мальчик перекошен — одна половина тела как бы свисает с другой. Один ребенок с виду показался нормальным, но потом Гарриет разглядела, что у него нет затылка — сплошное лицо, которое, казалось, визжало на Гарриет. Вереница уродов, почти все они спали, все — молчали. Их буквально до бесчувствия напичкали лекарствами. Нет, молчали все же не все: из кроватки, завешенной по бокам одеялами, доносились тоскливые рыдания.

Гарриет видела, что эти два пожилых, крепких, закаленных борца за выживание с высоты своего жизненного опыта обвиняют ее, Гарриет. Она взглянула на Дэвида и поняла, что он чувствует то же самое. Порицание, осуждение, неприязнь: казалось, Бен вызывает в людях эти эмоции, вытаскивает из глубины на свет…

— Никаких особых отклонений у него не заметно, — сказал доктор с той раздражительной недоуменной интонацией, которую Бен всегда вызывал в людях.
— Вы когда-нибудь видели, чтобы ребенок в два месяца так мог? — нажала Гарриет.
— Нет. Должен признать, не видел. Ладно, держите меня в курсе, как он развивается.

Еще до того, как вся орда собралась к Рождеству 1973 года, Гарриет опять была беременна. К своему и Дэвида полному ужасу. Как это могло произойти? Они были осторожны, особенно осторожны после того, как решили некоторое время больше не рожать детей. Дэвид пытался шутить: «Это все комната, клянусь, она настоящая фабрика младенцев».

Когда Дэвид наклонялся поцеловать Гарриет на прощание и гладил головку Люка, в нем сквозило неистовое собственничество, которое Гарриет понимала и ценила, потому что собственностью была не она и не ребенок, но счастье. Его и ее.

Не смерть нам наносит раны, а жизнь. Человек может умереть, даже не зная об этом.

Подслушивая, можно порой узнать немало интересного и поучительного.

Для счастья в браке одной любви недостаточно.

Память так хитро устроена, что маленькие хорошо запоминают больших, большие же запоминают маленьких смутно, периодически путая их с мебелью.

Нельзя видеть только себя. Дело не в том, что прошлое не важно, а в том, что будущее важнее, а настоящее — важнее всего.

— Представь, что англичане или кто-то еще говорят американцам, что поскольку у нас проблемы с межрасовыми отношениями, то пусть Западное и Восточное побережье будут черными, а середина белая, и все это надо успеть за два месяца.
— Не дай бог.
— А теперь представь, что черные и белые экстремисты не дают спокойно работать и подзуживают обе стороны.

Хорошая новость: в любом возрасте не поздно начинать работать над собой.

Меня иногда спрашивают, где я беру сюжеты своих книг. Честное слово, не знаю, они приходят сами. Но порой в детективах селятся люди, с которыми я когда-то имела дело.

Даже девчонки-соплюшки, насмотревшись по телевизору на красивую жизнь, мечтают только о стяжательстве. Не отдавать любовь, а брать, брать, грести под себя… И даже не саму любовь, а ее производную, как им кажется, составляющую, то есть материальную сторону.

– А чего – стыдно? Для вас это большая трагедия, да? Вы привыкли стыдиться своего ребенка, да? И привыкли стыдиться своего стыда?
– Да… Именно так. Это вы сейчас правильно сказали – я стыжусь своего стыда…

– Прогноз… Ну, какой прогноз? Все будет от вас зависеть, мамаша. Ну, то есть от родительских вложений в адаптацию. Я ж не знаю ваших возможностей, ни материальных, ни духовных… Некоторым деткам, конечно, в этом смысле везет…

В прихожей, одеваясь, она уважительно провела руками по ткани немецкого Аллиного пальто – красотища-то какая, господи… Ну ничего, ей Сергунчик такое же купит! А девчонка, Василиса эта, настоящего счастья и не понимает вовсе, раз с матерью в ее немецкое благополучие ехать отказывается…

...нельзя всех под один формат загнать! Времена сейчас другие. Сам же говоришь, у детей земли – одни потребности, у детей солнца – другие совсем…

– А ты знаешь, уважаемое дитя солнца по имени Саша, у нас тут, на земле нашей, не так уж и плохо, между прочим! Не сильно романтично, конечно, иногда даже очень скользко, грязно и мерзко, но, в общем, ничего… Жизнь как жизнь!

Что нам надо, Юзик?.. Чтоб у детей наших было немножко больше счастья, чем у нас.

Что ещё меня связывает с Украиной, кроме еды, моря, воздуха, юмора… Видимо, люди, с трудом живущие на её земле.

Почти всякое женское мнение условно. Любая девушка сама себя семь раз опровергнет в течение минуты, если дать ее речи изливаться спокойно, не встречая препятствий.

О своей беременности Владка узнала слишком поздно. Вот уж кто никогда не прислушивался к жизни собственного тела. Никогда она не вела подсчетов, не закрашивала красной ручкой три квадратика в каком-нибудь бабском календаре. Вообще об этом не думала – может, потому, что была очень здоровой и никаких недомоганий никогда не ощущала. Поэтому ее несколько озадачила оживленная жизнь в глубине собственного организма, толкучая брыкливая жизнь, к которой в конце концов она была вынуждена прислушаться.

По этому поводу дядя Юра сел, но сидел всего года три, так как придумал в тюряге какую-то рационализацию, и благодарное начальство выпустило его по очередной амнистии.
Еще дядя Юра – блядун. Это говорит Баба – с одобрением. Ныне, конечно, не то, что прежде, когда ежедневно из его комнаты выходила, потягиваясь и поправляя прическу, каждый раз новая женщина, но и сейчас они иногда возникают, как валькирии, легкой тенью проносясь из комнаты в уборную, а дядя Юра, в это же время зажаривая на сковороде изобретенный им омлет с манкой – толстенный, как подошва водолаза, – привычно бормочет что-то о терпящих бедствие голодных на любовь моряцких женах.

Удалось бежать деду и еще троим, и на каком-то хуторе их спрятали крестьяне, польская семья… Он говорит, самым трудным было – не нажраться одним махом. Они же в лагере были страшно истощены. Один из тех троих, кажется, как раз инженер, накинулся на еду, съел жбан вареной картошки и умер у деда на руках от заворота кишок.

— Но все же скажите, что вызвало в вас такое отвращение к монастырской жизни?
— Сама эта жизнь. Я ненавижу весь ее уклад, обязанности, которые возлагаются на нас, затворничество, принуждение. Мне кажется, что мое призвание — в другом.