В два часа ночи стукнула входная дверь, я резко села. Мартин на что-то наткнулся, пробормотал: «Сука», ввалился в спальню и рухнул на кровать, не раздевшись. От него разило потом и араком, через несколько секунд он уже храпел, и так громко, что мне захотелось задушить его подушкой. Я пнула одеяло, откинула москитную сетку и побрела в гостиную, где и уснула на диване.

Он был здесь, он был с ней - и Лере море было по колено.

...есть в этом что-то особенно острое – вдруг осознать свою нужность. Осознать, что у тебя есть возможность – отдать… А это ведь и есть счастье, только мы его как счастье до конца не понимаем.

Я тебя понимаю прекрасно, но ты все-таки возьми себя в руки и успокойся, от беды все равно не убежишь, не уедешь.

Потому как слабинку дашь – и улетишь с мечты в проклятую жалость к себе, как в омут.

В комнате заплакал Николенька. Тонкие мяукающие звуки проникли в кухню жалким призывом, разрывая напополам сердце. Нет, невозможно к этому привыкнуть. И ужасно стыдно, что – невозможно. Как невозможно привыкнуть к беде, к надругательству над человеческой природой. Вставай, мать, беги к своему несчастному дитю, к своему ребенку-котенку, родившемуся с синдромом Лежена…

Каждый за свою собственную нательную рубашку больше всех боится да провалами в памяти от плохих тех воспоминаний отгораживается…

– Я устал любить тебя тайком. Прятаться, хитрить… Мы ведь любим друг друга, а ведем себя так, словно совершаем какое-то преступление.

Но жил в здравии долго. Все знают таких людей, все на них показывают – вот, мол, и пища нездоровая, и каждый день с утра, а падают – не бьются, в холоде – не болеют, зарядку не делают, жуткий образ жизни ведут, но живут и живут.

Тьфу ты господи!..
Такие были времена. Единственное, в чём сходство, – раньше во Львов не звали и сейчас не зовут. Но, видимо, по разным причинам.

– Успокойтесь, мой дорогой. Я… понимаю ваше смятение и вашу боль. Вы будете очень медленно привыкать к этому обстоятельству вашей – и ее, конечно, – жизни.
Он улыбнулся девочке и подмигнул ей, протягивая плюшевого зайца, чья засаленная потертость свидетельствовала о выслуге лет в этом кабинете. Айя скосила глаза на отца и от зайца отказалась, энергично помотав головой.
– По шкале нейросенсорной тугоухости четвертая степень – это уже глухонемые, – продолжал Рачковский. – Но она – не немая. Отнюдь. Со временем она наденет слуховой аппарат и, возможно, с помощью логопеда и вашей непременной помощью будет прилично говорить.

– Я, знаете ли, человек бездумный, бездомный, необязательный. Люблю сняться с места – вдруг; сам потом не знаю – что меня подняло. Проснусь утром и думаю – да что эт я тут задержался? скорей полечу-к дальше…

Долгое время Илюша был уверен, что Морковный – это не имя, а прозвище старика, данное потому, что в корм своим канарейкам он подкладывает кусочки моркови.

Если пламя не вспыхнет, если земля откажет в огне, инеистые великаны поймут: их час пробил. Они сойдут вниз из ледяных крепостей на далеком севере, гигантский зимний волк проглотит солнце, и свет не вернется вовеки.

– Что соединила судьба, человеку разрушить не под силу.
«Судьба, – думаю я про себя, – еще та воровка».

Корабли манили. Скорость, соленый воздух, безбрежный горизонт. Иногда Гвоздарю хотелось просто шагнуть на эти страницы, сбежать отсюда, взойдя на клипер. Уйти, хотя бы мысленно, от ежедневной изнурительной работы разрушителя кораблей. Иногда он принимался рвать картинки на куски, ненавидя их за то, что они заставили его желать того, чего у него никогда не будет, о чем он никогда и не знал бы, не видя этих парусов.

Я — человек. Я должен любить.

Объяснение популярности профессии психолога лишь в одном: ему не стыдно все рассказать про себя. Не стыдно показывать себя, каким бы ты ни был, как не стыдно раздвигать ноги перед гинекологом или подставлять задницу проктологу. Выслушивать всяческую пакость — его работа. Он, за твои деньги, разумеется, обязан выслушать тебя и посочувствовать, вместо того чтобы заорать, что ты шлюха, а мужик твой — садист и дегенерат.

— ЗАЩИТА ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ — это, к примеру, если бы вы залезли в мой огород рвать мои бегонии, а я бы спустил на вас своего волкодава ЛОРД СЭМ УАЙТА, и он порвал бы вам жилетку и разгрыз ваше канотье. Это называлось бы ЗАЩИТОЙ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ.

Ей было все равно: ради того, чтобы найти Юку, она может и потерпеть, успокаивала сама себя Касуми. По крайней мере, этот Уцуми сможет ей помочь. Но она злилась на Митихиро, не сказавшего ей ни слова о звонке.

— Ты не можешь мне простить, что я упустил Юку из виду и она в этот момент исчезла. Ты не можешь простить Рисе, что она именно в этот момент попросилась в туалет. Исияма виноват в том, что пригласил нас на дачу. Разве не так?

— Да, дочка исчезла одиннадцатого августа. Сегодня одиннадцатое июля, так ведь? То есть через месяц, одиннадцатого августа, будет ровно четыре года. Дочке уже исполнилось девять.
Женщина, не промолвив ни слова, кивнула с горечью на лице. «Если бы была жива». Касуми прекрасно знала, о чем она подумала. «Если бы была жива». Касуми понимала — эти слова запретны в общении между людьми. Никто не верил, что Юка жива. Только Касуми верила.

Реальность, в которой она жила, застряла где-то посередине. Но в этом мире были люди, у которых реальная жизнь совпадала с ее мечтами.

— Кто ты? — нахмурившись, спросил его Бронников.
Граубергер тоже сдвинул брови и грозно прорычал:
— Я — призрак твоего отца. По ночам я скитаюсь по улицам, а днем горю в адском огне. Так будет до тех пор, пока все мои грехи не выгорят дотла!

Скорей всего, они сошлись на почве уязвимости. Он — на инвалидной коляске, она — со своим невыносимым и неизлечимым артритом.

— Статистика — упрямая вещь, с ней сложно спорить, Андрюшенька. Это ведь не я придумала, что женщины способны тянуть лямку гораздо дольше мужчин.
— Это ерунда какая-то! А герои страны? А космонавты? А подводники? Много ли среди них женщин?
— Это не лямка, это рывок, усилие. И человек, его совершающий, видит цель и знает, зачем он это делает, к чему стремится. А вот ждать всех этих героев страны, космонавтов и мореплавателей — это, Андрюша, хомут хуже некуда.

...всякое счастье утратит половину своих блестящих пёрышек, когда счастливец искренно спросит себя: рай ли оно?

- Гм! - сказал он, поднимая глаза в потолок. - Это, должно быть, "Корабельная Ассоль", больше быть некому. Она полоумная.
- В самом деле? - равнодушно сказал Грэй, отпивая крупный глоток.

На чужой рот пуговицы не нашьешь

— Тогда ладно. Потому что эти рассуждения до добра не доводят.
— А что такого?
— Ну как же: если я тебе завидую, то грош цена такой дружбе. А если нет, значит, я такая самовлюбленная, что считаю твою жизнь и книги незавидными.
— Джейн, мне ужасно стыдно. Если так посмотреть, выходит, что я — стерва. Прости меня.

— Суть в том, что любая личная неудача, даже изображенная художественными средствами, отбрасывает тебя на исходные позиции.

— На самом деле Обама, ваш вероятный президент, был заядлым курильщиком. А потом решил баллотироваться — и перешел на «никоретте». Но сорвался, насколько мне известно.
— Наш человек.
— А что такого, если кто-то из них не удержался? И был застукан фотографами?
— Да ничего, если он потом глубоко и чистосердечно раскаялся.

Горе, которое я испытываю сейчас из-за мамы, другое — оно более размытое, не такое концентрированное. Но можно ли сказать, какое горе лучше? Что выбрать, если бы такой выбор был возможен: смерть от десяти сильнейших ударов молотком по голове, каждый из которых причиняет вам невыносимую боль, но гарантирует быстрый конец, или медленное угасание от методичного отравления регулярными дозами ртути?

Минутка оказалась долгой; не одну, а две или три минуты — вот сколько она продлилась.