Наша мама всегда стирала, а мы всегда ходили грязные… И какой гвалт… Пятеро хотят писать, один хочет селёдку. Какие книжки, какие тетрадки?.. Я ещё получил очень удачное образование, я чинил примуса.

Помнишь, ты всё бегал на партсобрания, а по ночам тайно делал аборты? Так вот этого теперь нет. Нет, аборты есть. А этой больше нет. Ты ее помнишь как ВКП(б)… Нету! Разогнали…

Тоскливенько! Суицидненько! Прямо не апрель, а ноябрь какой-то недоношенный. Кто-нибудь, кроме меня, еще собирается вкалывать или других трудоголиков на складе не нашлось

Когда они вышли из подъезда и поочередно протиснулись мимо черного "джипа", Роман вытащил "открывалку" из кармана и медленно, с чувством провел её по лакированному крылу машины. Джип украсился длиннющей царапиной.
- Вот так, - хмуро сказал парень. - А то пока Эмка бомбу купит...

...эта оказалась явно из Этингеров – судя по количеству вырабатываемой в минуту энергии.

...ангины, простуды, ушибы, занозы и воспаления следовали друг за другом таким ровным строем, что возникало подозрение (во всяком случае, у Эськи, которую Ируся вслед за матерью звала Барышней), что девочка сама зорко послеживает, дружно ли строй шагает, не запаздывает ли кто, ровно ли отбивает шаг. Проходил синяк – на другое утро плакал следующий Ирусин подопечный: горлышко, ручка, спинка и даже попка.

За две недели сарай был расчищен, проконопачен по всем щелям, побелен, затемнен старыми одеялами и клеенками, оснащен специальным красным светом – одним словом, превращен в приличную фотолабораторию.
И сразу как-то все изменилось: новая неукротимая страсть дочери совпала с ее стремительным взрослением.

На исповедь идут, чтобы покаяться в своих грехах, а я не нахожу ничего грешного в моей любви...

Если ты хоть на минуту меня послушаешь, то поймешь, что после моей смерти станешь его любимицей. – Как спокойно она говорит о том, что скоро умрет. – Он отвезет тебя куда угодно, стоит только попросить.

– Это не дом, а оживший ночной кошмар, – объясняю я. – Только я думаю, что все не так уж плохо, обязательно происходит что-нибудь ужасное. Как будто мне снится ужасный сон и я никак не могу проснуться.

«Магия — сложная штука, а процесс обучения нельзя форсировать, поэтому пока не овладеешь начальными знаниями в совершенстве по всем направлениям, к более сложным подходить и не пытайся! — говаривал он. — Если что-нибудь упустишь в самом начале, в дальнейшем это может привести к печальным последствиям!»

И почему ты говорил, что ничего не понимаешь в торговле? Это уже не скромность, а я даже не знаю что! Как ты умудрился одной фразой заткнуть всех недовольных ввозными пошлинами, надо же!

— Хватит нести чушь! Это клятва верности, а не кодекс будущей рабыни-наложницы! И вообще, можете заканчивать, плетение я уже сформировал, а текст, чтобы вы знали, при данной процедуре вообще не обязателен.

Спустя о-о-очень много времени стайка женщин вокруг меня слегка поредела.

Ты сидел в комфорте и просчитывал ходы, а я спал на голой земле и сутками не вылезал из седла, ты отдавал приказы и выслушивал донесения, а я обагрял свои клинки кровью, ты лишь двигал фигуры на доске, а я умирал на поле боя вместе с моими ребятами… Но это все лирика, а сказать я тебе хотел лишь одно: запомни на будущее — если ты вдруг когда-нибудь окажешься дома, не вздумай затевать новую игру, потому что тогда я уничтожу тебя и всю твою семью. Как думаешь, долго ли после этого просуществует Империя?

-Вернешься домой в девять вечера! И чтобы как штык! В одиннадцать я начинаю психовать! В час ночи ты получаешь пинка! В три часа ночуешь на лестнице! В восемь утра можешь вообще не приходить, потому что я сам уйду. Если вернешься в десять - приготовишь обед! Не приготовишь - автоматом остаешься без ужина, который готовлю я! Если не закроешь холодильник и намерзнет лед - ты труп, - напутствовал его Эссиорх.

Ураган продолжался до конца следующей ночи. Он хлестал по берегу, срывая с места все, что не закрепили. Пима и Гвоздарь переждали его в пещере, прижавшись друг к другу и глядя на буйство природы. Их губы посинели, а кожа покрылась мурашками.
На третий день, утром, небо внезапно просветлело. Гвоздарь и Пима с трудом выбрались из пещеры и, спотыкаясь, вышли на берег вместе с другими уцелевшими, которые потоком двигались к песчаному пляжу.
Они вышли из джунглей, и Гвоздарь остановился, ошеломленный.
На берегу не было ничего. Никаких признаков того, что здесь жили люди. Лишь силуэты танкеров так и возвышались над синей водой, разбросанные в стороны, как детские игрушки.

Вокруг сидели женщины и мужчины, у которых было дело, общая цель. Каждый из них знал, что нужен. Они изведали чувство свершения, мало кому знакомое на Земле, где все цели давно достигнуты; и чувство это становилось особенно острым оттого, что Порт-Лоуэлл такой маленький и все друг друга знают.

Гибсон трогательно и слепо верил в приборы. Если бы что-нибудь разладилось, автоматическая сирена немедленно подняла бы всех на ноги. Ее проверяли множество раз, она была способна разбудить мертвых. Значит, можно спокойно заснуть, положившись на ее неусыпное бдение.

Норден — вероятно, не без умысла — оказался даже слишком добросовестным гидом. Да, хотел бы Гибсон знать, что думают эти люди о его творчестве! Конечно, рано или поздно придется работать; но пока его машинка была еще в багаже, и он ее не видел. Ему представилось было, что на ней ярлык: «В космосе не требуется». Но он мужественно преодолел искушение. Как большинству писателей, живущих не только литературным трудом, ему было труднее всего сесть за работу. Но стоило ему начать — и все шло как по маслу… иногда.

...корабль полетит в сторону Солнца — мимо внешних спутников Сатурна, мимо громадного Юпитера, пока не достигнет одной из заправочных станций, окружающих ближние планеты. Путь туда может занимать месяцы и даже годы, но заправщику некуда спешить. До тех пор пока по невидимому трубопроводу Солнечной системы течет дешевый водород, ракеты с термоядерными двигателями будут бороздить космическое пространство между планетами, как в древности океанские суда бороздили водные пространства Земли.

Ты сам меня подталкивал, чтобы я заинтересовалась бароном. И теперь говоришь такие страшные и нелепые вещи, я с трудом верю, что все это не сон!

– Ты неглупый мальчик, ты учился в университете, – говорила она. – Наверняка ты читал те же самые книжки, что и другие маститые специалисты, и нет никаких поводов думать, что они вычитали в них больше, чем ты.

Как бы то ни было, она привыкла сама зарабатывать себе на жизнь и обходиться без посторонней помощи. Она ни на кого не полагалась и не рассчитывала. Она самостоятельно принимала все решения.

Он снова завел руку за ее голову, погрузил пальцы в ее волосы и стал осторожно водить ими по затылку, пока она не поморщилась.
— Шишка.
— А что вы искали?
— Шишку. Сами виноваты. Вели бы себя тихо и слушались меня, тогда не пришлось бы вас вырубать. Она собралась было ответить, что обязательно вспомнит этот урок, когда в следующий раз посреди ночи ее выдернут из постели, но сдержалась.

Кто осудил бы ее за то, что она заплакала? Разве кто-то поверил, что она и в самом деле — скала? Кто назвал бы ее слабачкой, нюней, жалкой девчонкой, если она расплакалась, потому что проигрывает спор, теряет себя и растворяется в другом человеке, чему противилась так долго? Кто отвернулся бы от нее, кто перестал бы ее уважать, узнав, что она из тех девушек, которые рыдают, поняв, что влюблены?

— моя жена, конечно, умная женщина и сделала в жизни много добра, надо отдать ей должное, но она меня совсем измучила. Каждый день клевала до крови.

— Если тебе удастся пройти испытание, ты станешь одним из нас. Твоя жизнь переменится. Мы не требуем ни от кого жесткой дисциплины. Так же, как не требуем дружеских отношений. Но, вливаясь в наши ряды, ты ставишь свою жизнь в зависимость от жизней других. И если от тебя понадобится помощь — ты обязан будешь помочь.

— Ты в этой сцене всего лишь статист, а статисты должны молчать и слушать.

— Знаешь, я не очень пугливый человек, но твоя идиотская тревога очень заразна.

- Ну и осел! Помучился бы еще годик. А так будешь, как я, всю жизнь с подносом бегать, - заметил он.
      - Ну, значит, так мне и надо. На дураках воду возят, - вспомнил Меф пословицу.
      Эдя с ним не согласился:
      - Ну уж нет. На дураках воду возить себе дороже. Дурак заблудится, а ты от жажды помрешь.

- Вы думаете, любят только один раз?
- Или вообще ни разу.

Если отдаешь себя мужчине всю, без остатка - значит, чувство настоящее, а если душа твоя точно замкнутый сосуд - любая связь пуста и ничтожна.

— А ты? Что будешь делать ты?
Теперь уже Аля смотрела на мать, сочувствуя ее недальновидности и простоте. Разве можно было не понимать таких простых, таких очевидных вещей? Аля устала быть просто Алей. Она собиралась вернуться к тому, кем была на самом деле, снова стать блистательной, несравненной Алевтиной Панкратовой. Аля возвращалась на сцену. А те, кто недоволен, — прочь! На обочину! Куда подальше! Места на кладбище на всех хватит.

Лекциями же о правилах хорошего тона, которые соответствовали статусу отца все же больше, чем громы и молнии, но случались гораздо реже, мучили Мишку исключительно по настоянию матери.

А еще молодость, молодость, молодость…
— Это она! — восхищенно щебетали костюмерши и юные девочки-студентки из массовки.
— Это она! — злобно перешептывались вчерашние примы, ничего не забывающие и никого не прощающие.
— Это она! — оживленно гудел тяжелыми фалдами распахнувшийся занавес.
— Это она! — восторженно приняли ее поступь подмостки, подхватили и понесли навстречу мэтру, уже склонившемуся в центре сцены в немом поклоне, столь безыскусном и проникновенном, словно исполнен не в угоду режиссерскому замыслу, а лишь потому, что и сам великий актер хотел воскликнуть: — Это она!
— Это она! — радостным эхом подхватил его немой крик зрительный зал.
Она ответила реверансом, отдавая дань и автору, и постановщику, и лаврам партнера, и авансам, полученным от публики, затем выпрямилась, повернула голову чуть вправо, приподняла подбородок и замерла.

Ведь ненависть, как и все на свете, развивается.

Я знаю, у всех мечты… Иначе нельзя.

..я понял одну нехитрую истину. Она в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками. Когда для человека главное - получить дражайший пятак, легко дать этот пятак, но, когда душа таит зерно пламенного растения - чуда, сделай ему это чудо, если ты в состоянии. Новая душа будет у него и новая у тебя.

Самое страшное - это неверие в себя. Если не веришь себе, то никогда не решишься на поступок, который может изменить жизнь.

«…богатую невесту, мечту бедной молодости».

Теоретически любой поход к врачу — беспроигрышная лотерея: либо тебя признают здоровым, либо не смогут упрекнуть, что ты отвлекаешь доктора.

Я уже давно для нее не сын, но теперь я уже и не медбрат, не милый молодой человек. Есть — я забыт дважды. И теперь, как и остальные, я для нее — лишь предмет обстановки. Но я все равно разговариваю с ней, насколько это возможно, даже если иногда мне нечего ей рассказывать.

Я запрещаю, чтобы у меня крали мою жизнь, даже самую плохую ее часть, потому что все эти страдания, все слезы — мои.

Мало-помалу сумасшествие съест мое время, скоро я буду безумствовать час в день, впрочем, может быть, так оно уже и есть, потом — два часа, потом — половину всего времени… И наконец наступит момент, когда я стану полностью сумасшедшей. Все время. Как тяжело. Какая тяжесть для детей, для моих бедных, милых, дорогих ребятишек. Какой груз для общества, для не знаю какой больницы или приюта для старых маразматиков вроде меня, которые ничего уже не могут делать самостоятельно, даже поесть, даже вытереть себе задницу. Вот что будет: совсем скоро кому-то, кого я не знаю, будут платить, чтобы он вытирал задницу безмозглой идиотке, в которую я превращусь.

...я весьма быстро сообразил, что не стоит – как я обычно делал в Шанхае – открыто излагать свои взгляды на природу преступления и способы расследования. Более того, когда на третий год моего пребывания в школе там произошла серия краж и все поголовно играли в сыщиков, я тщательно следил за тем, чтобы мое участие не выходило за рамки игры.

Первый раз, когда Дэвид попался ему на глаза, Бен отпрянул и зашипел.
Дэвид не пытался разубедить его; он решил, что теперь Бен — забота Гарриет, а его забота — дети, настоящие дети.

— Теперь послушай меня, Бен. Ты должен слушаться. Если ты будешь хорошо себя вести, тебя не обидят. Ты должен есть, как положено. Ты должен ходить на горшок или в туалет. И не должен вопить и драться.
Она не была уверена, что Бен услышал ее. Повторила еще раз. И еще несколько раз.
В тот вечер она оставалась с Беном и вовсе не видела остальных детей. Дэвид поднялся в другую комнату, не к ней. Как она сама чувствовала в те дни, она защищала всех от Бена, заново обучая его жизни в семье. Но Гарриет знала: они чувствовали, что она повернулась ко всем спиной и предпочла отправиться в чужую страну — с Беном.

...они посмотрели друг на друга — долго, твердо, зная друг о друге все. Гарриет подумала: ладно, он прав, а я нет. Но так вышло.