План был неплох. Но два плана всегда лучше, чем один.

...цель поправки — позволить людям самостоятельно решать, является ли инцидент или ряд инцидентов достаточно серьезной причиной, чтобы они захотели покинуть страну и воевать с кем-либо. Разумеется, производителям оружия поправка не понравилась, равно как и многим финансистам и промышленникам, однако она была демократичной и разумной, так что народ проголосовал за поправку, когда разобрался, что к чему. А вот оружейники зубами и когтями держались за прежнюю систему, чем и вырыли себе могилу в конечном итоге.

– Все идите к Шурасику, чтобы с ним чокнуться! Я, как видите, уже чокнулся! – вопил разошедшийся Ягун.

– Если за сто двадцать лет никто не добрался до истины, то только потому, мне кажется, что пытались сразу же достичь конечной цели: одним рывком, одним движением. А в результате – только неоправданные жертвы, которых вполне можно было избежать. Стоило только подойти к вопросу с позиций науки, обезопасив себя точными расчетами и планомерной поступательностью…

Издавна вражда между двумя государствами разъедала напоенную кровью землю. Если Хардия занимала добрых две трети северной части Алмазного континента, то Египет – чуть больше одной четвертой. И все же, благодаря своим великолепным житницам в дельте Нила, он всегда оставался лакомым кусочком для любого завоевателя.

И все из-за одной бутылки шампанского! Правду говорят: огненная вода добра индейцам не приносит.

То, что случилось сейчас, означает лишь одно: старой системе позволили еще немного попрыгать в лягушатнике. Но социализм опять наберет силу, и в следующий раз мы прыгнем так, что капитализм увязнет в грязи и задохнется под нашими сапогами.

Может ли весь народ потерять способность к скептицизму, к спасительному для душевного здоровья сомнению?

Только съездит голубчик в Италию, купит там костюм с блестками, как он у них называется – «с люрексом», что ли? – и возвращается – форменный жиголо или педераст.

Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно. Ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил.

– Ведьма, – почему-то прошипел Стужев.
– Фэнтезятина самоуверенная, – тоже прошипела я.
– Язва рыжая. – Князь почему-то реально злой стал.
– Наруто недоделанный. – Вот у меня причин для злости хоть отбавляй.

Он торопил – надо что-то решать. По куску резать больнее.

Мне кажется, отец был не способен на любовь, но в нежных объятиях моей матери он определенно подходил достаточно близко к этому.

Кантерелла — вот как это называется: ядовитый порошок, столь смертоносный, что одной его крупинки достаточно, чтобы убить человека..

– Жизненный опыт научил меня не доверять пьющим мужчинам.

На самом деле Избранные не ставили под угрозу чье-либо существование. Они просто мешали своим присутствием, походили на занозу, впившуюся в пятку.

Мошкин незаметно, но пристально наблюдал за Натой. В его глазах можно было прочитать, что он любит ее «не за то, что...», а «несмотря на...». Огромная разница, если вдуматься. «За то, что...» любить просто и скучно. Любить же «несмотря на...» куда сложнее и увлекательнее. Правда, от такой любви чаще бывают одни неприятности.

Жизнь подходит к концу — точнее, не сама жизнь, а кое-что другое: возможность каких-либо перемен в этой жизни. Тебе предоставляется длительная остановка; времени достаточно, чтобы задаться вопросом: что еще я сделал не так?

– Он хотя бы на предохранителе? – спросил Эссиорх, обращаясь к спине своей любимой.
Улита дернула плечом. Вследствие этого движения дуло автомата переместилось с груди хранителя на его лоб.
– Какой же ты зануда, Эсичка! Конечно, да. А что такое предохранитель?
– Вот этого вопроса я и опасался... – заявил Эссиорх, решительно отбирая у ведьмы автомат.

Чем меньше времени остается нам из отпущенного срока, тем меньше у нас желания тратить его впустую. Логично, правда?

Мои вчера исчезают, мои завтра неопределенны, так ради чего я живу? Я живу ради каждого дня. Я живу в данный момент. В один из дней, которые придут на смену сегодняшнему, я забуду о том, что стояла тут и произносила эту речь. Но то, что я забуду об этом завтра, не означает, что я не проживаю каждую секунду того, что происходит сегодня. Я забуду сегодняшний день, но это не означает, что этот день не имеет значения.

– Не надо! Не смей! Просто убери его куда-нибудь и все! – приказала Дафна.
На всякий случай, чтобы Гюльнара не упрямилась, она потерла перстень. Джинша хмыкнула и щелкнула пальцами. Охранник исчез.
– Где он? Он жив? – забеспокоилась Дафна.
Выражение лица Гюльнары ей совсем не нравилось.
– Вполне. Из Таджикистана он как-нибудь доедет. Теплый климат, гостеприимный народ, чудесные, разве что немного упрямые ослики, – ехидным голосом сказала Гюльнара.
– Но я не просила отсылать его в Таджикистан!
– Но ты этого и не запрещала! Практикум по общению с джиннами. Если хочешь, чтобы джинн все сделал правильно, всегда точно называй место. В сущности, я могла забросить его и в океан, и в жерло вулкана. И в том, и в другом случае это отвечало бы условию: «куда-нибудь», – нравоучительно сказала Гюльнара.

не доверяя чужому опыту, мы спешим совершить все ошибки сами! Именно поэтому человечество вот уже столько столетий бодает лбом закрытую дверь, не догадываясь даже, что можно повернуть ручку!

Он заходит, и мы садимся на кухне.
— Кофе?
— Нет.
— Чаю?
— Нет.
— Пива?
— Нет.
— Слушай, тебе не угодишь…

— И если уж так случится, что я отсюда уеду… — Комок подкатывает к горлу и приходится сглотнуть. — То только после того, как выбьюсь в люди здесь.
— Да, Эд…
В ее голосе — изумление. А мне жаль ее.

— Мам, дело не в месте. Дело в человеке. Даже если б ты отсюда уехала, ничего бы не изменилось. Ты бы не изменилась.

— Ну? Посмотри вокруг! Какая помойка! Этот дом, этот пригород — да все вокруг! — Голос ее мрачен. — А твой отец обещал: однажды мы уедем отсюда. Сказал: вот так просто соберем вещи и уедем. И что?! Посмотри, Эд! Мы все еще здесь. На помойке. Я здесь. Ты здесь! И ты — такой же, как твой папаша! Никчемный пустобрех! Ты… — Она с ненавистью упирает в меня указательный палец. — Ты мог бы быть таким же успешным, как твои братья и сестры. Как Томми! Нет, даже… А, — отмахивается она. — Что тут говорить! Но ты все еще здесь. И я готова держать пари — ближайшие пятьдесят лет отсюда не двинешься. — В голосе ее звенит лед. — И ты ничего не добился.
Минута молчания.
— Я просто хочу, — вдруг произносит она, — чтобы ты стал кем-нибудь. — Мама выходит на порог и говорит: — А еще ты должен кое-что понять.
— Что?
Теперь она очень тщательно подбирает слова:
— Можешь, конечно, мне не верить. Но я ненавижу тебя так сильно, потому что очень люблю.

— Эд, мы тут уже больше года живем. И никто — ни одна живая душа — не подошел и не спросил, нужна ли нам помощь. Даже слова доброго никто не сказал. — Он пьет кофе. — Но мы ничего другого и не ждали. У всех свои проблемы, кому еще чужие нужны. — Мы встречаемся с ним глазами — всего на мгновение. — И тут — бац! — появляешься ты. Вот что нам непонятно.
И вот я оказываюсь внутри мгновения абсолютной ясности. И говорю:
— Я сам не понимаю, если честно. Мне кажется, лучше принять все таким, какое оно есть, и не искать объяснений.

Может быть, лучше не видеть жизни такой, как она есть, закрыть на всё глаза и веселиться.

Никто не встречает свой идеал дважды в жизни. Да и один раз редко кто его находит

Она запомнила чувство — холодное возмущение, трезвость ума и слабая дурнота. Раньше она не знала, что это и есть страх.

Странное дело – точно знаю, что на мой стул вот так вот садиться нельзя, потому что там одно колесико сломалось, но… совесть молчит, я тоже.

Любовь – это вообще прекрасно, особенно когда она взаимная. А вот зависимость от объекта любви – штука гадкая и очень опасная. Понимаешь, нужно всегда оставаться собой, помнить о своих интересах, не забывать о своей жизни, иначе любовь, даже самая сказочная на первых порах, заканчивается печально и больно.

"Можно простить человеку,который делает нечто полезное,если только он этим не восторгается.Тому же,кто создаёт бесполезное,единственным оправданием служит лишь страстная любовь к своему творению.
Всякое искусство совершенно бесполезно."

"Глядя на тех, кто впереди тебя, неплохо было бы почаще оглядываться назад, на тех, кто лишен чего-то, что имеешь ты".

— Гм! А на тебя почему комары не садятся?
   — ССl3-СООН! — объяснил Буслаев.
   — Что-что?
   — Трихлоруксусная кислота. Я превратил в нее свою кровь. Комары растворяются еще при попытке вонзить хоботок! — сказал Меф и вдруг хихикнул. — Не обращай внимания,у меня, видимо, мозги окислились!

БЫТЬ ЖЕНЩИНОЙ
— незавидная участь, раздраженно сказала по телефону сестра, живущая в другом городе. Всю жизнь мы должны заботиться, с одной стороны, о требовательных родителях, с другой — о капризных детях, но кто, черт возьми, позаботится о нас самих?

Похоже, мужчины боятся женщин. Некоторые мужчины некоторых женщин. Впрочем, это цветочки по сравнению с ее страхом перед собственным полом. Нападки матери в самом ранимом возрасте сказывались до сих пор. Ее женственность вызывала гнев матери, а возможно, это было отчаяние, да, конечно, отчаяние. В результате дочь стыдилась себя: растущей груди, крови, вытекающей в трусики, — всего, на что она не могла повлиять.

С годами стало сложнее. С годами — пока длилось временное состояние — стало сложнее различать свое отражение в зеркале, его очертания расплывались, как мутное пятно. Ей часто стало сниться, как она пытается написать свое имя, но чернила оказываются белыми, и на бумаге не остается следа.

Гляжу в его глаза и думаю, что я просто не успела столько выпить, чтобы настолько глючить. Но вот оно, очевидное – невероятное…

– Хотела бы я знать, что тут делает Мертвый Гриф? Последний раз я встречала его, когда спускали на воду «Титаник». Не помню, что там случилось с этим пароходом, но наверняка были какие-то неприятности.

Я всегда такой. Спокойный. И жалкий. Потому что трусливый. Нужно гавкнуть на старую стерву, велеть ей заткнуться, — но я не смогу. Никогда. В конце концов, нужно же ей на ком-нибудь отыгрываться. С братьями и сестрами мама так себя не ведет — о-о-о, как она их любит! Мама готова им ноги целовать при каждом визите, а ведь дети нечасто балуют ее посещениями. Но братцы-сестрицы приехали и уехали. А я тут, под рукой. Островок стабильности в маминой жизни — всегда есть кого обругать.

Мы, мужчины, считаем, что обязательно, просто обязательно должны быть секс-гигантами. Так вот, официально заявляю, что я — не он. Более того, как честный человек скажу, что и целуюсь совсем неважно. Одна девушка взялась обучить меня поцелуйному делу, но потом сдалась и плюнула. Все эти мудреные движения языком даются мне нелегко. И что теперь, убиться, что ли?
В конце концов, это всего лишь секс.

Лучшей вещью в моей комнате была кровать. Я любил свою кровать и мог оставаться в ней часами, даже днём, натянув покрывало до подбородка. Здесь было спокойно, никаких происшествий, никаких людей, ничего.

"Девушка же часто и сама себя не знает. Нужен ей этот парень или не особо и нужен. Это только в кино все ясно, и то потому, что оно идет всего полтора часа"

Мне это было необходимо, как воздух, которым дышишь.
Но меня никто не услышал.
И никто не слушал.