– А любовь?
– Любовь тоже неплохое средство.
– Даже если она иссякнет или погибнет, как все остальное?
– Даже в этом случае.

В каждом фильме присутствует тот, кто подводит сюжет к развязке.

...фотография не может быть невинной. Любая фотография влияет на окружающий мир, на людей, которые попадают в кадр.

...жажда мести или просто желание выжить могут оказаться ловушкой… Да, – добавил он, поразмыслив. – Думаю, самое худшее – надежда.

– Моя жизнь не более необычна, чем ваша или чья-либо еще.

Возможно, то, что вы говорите – правда. Насилие, любое насилие, превращает того, кто ему подвергся, в вещь, в кусок мяса… Думаю, вы со мной согласитесь.

Солнце клонилось к горизонту, и яркий свет сообщал предметам особенную четкость, особенную красоту, словно эффект лессировки, которая не затемняет, а, наоборот, проясняет цвета и оттенки, делая их выразительными и прозрачными. Красота, думал он, возвращаясь к своим воспоминаниям, – это всего лишь один из возможных критериев.

В первую очередь взгляд зрителя устремляется к Гектору и Андромахе, затем как бы сам по себе соскальзывает к воинам, которые сражаются у подножия величественного равнодушного вулкана, затем пробегает по полю брани и останавливается сначала на мертвом, затем на живом ребенке – жертве и одновременно будущем палаче, ибо только о мертвых детях можно с уверенностью сказать, что завтра они не станут палачами.

Существует тайный порядок хаоса. Импульс в ответ на импульс.

В этой стране с ее бурбонами и церковниками честному человеку делать нечего.

Преступление было всего лишь следствием; за ним, безусловно, скрывалась некая причина; и причина эта была до такой степени веская, что ради нее, по мнению убийцы, стоило пойти даже на такой отчаянный шаг.

Фехтование - как причастие, - произнёс он с улыбкой, - приступать к нему надо очистив тело и душу. Стоит нарушить неписаный закон - и наказание неизбежно.

— Я против любого насилия — и над отдельной личностью, и над целым обществом.
— А я признаю насилие. В этом понятии множество тончайших оттенков, уверяю вас. Цивилизация, отрицающая возможность прибегнуть к насилию в мыслях и поступках, разрушает самое себя. Она превращается в стадо баранов, готовых лечь под нож любого проходимца. С отдельными людьми происходит в точности то же самое.

— Но прежде всего надо помнить: самое прекрасное таится именно в том, что остальные считают устаревшим…

Раскатываясь, будто тканная из черной шерсти дорожка, из-под ног скуластого выметнулась вторая тень – кузнеца с молотом в одной руке и мечом в другой.

– Прибьете гниду поганую, а отвечать как за человека придется! Брось каку, кому говорю! – командным тоном, как на плацу, рявкнул дядя.

– Не знаю даже, как вас благодарить, юноша! – торопливо раздеваясь, забормотал купец. – Клянусь, я эти проклятые штаны больше в жизни не надену!

Мотая башкой, медведь попятился. Совсем сдурел, да на что ему нужны такие дружки из Нижнего мира!

При упоминании о награде физиономии храмовых стражников стали решительно-одухотворенными, они подхватили копья… и дружно со всей силы ударили ими в стену.
– Да не сквозь стенку же, вы, бычье дурн… – тыча мечом в сторону входа, завопил Пыу… и осекся. – Быки вы могучие мои! Мамонты! – Стена полыхнула яростным Голубым огнем… и здоровенный толстый кусок льда с грохотом вывалился наружу, оставляя за собой исходящий паром пролом. – Вот на что способны солдаты Храма – конечно, под моим командованием! – разгоняя ладошкой пар, Пыу сунулся в пролом. – Здесь она, девчонка проклятая, я ее спиной чую! А ну сдавайся, ты арестована! – взвизгнул он и прыгнул прямо в клубящийся пар, то и дело вспыхивающий синими отсветами Огненных шаров.

  - Ну где уже этот чукча?

– Совсем с толку сбил, уже не помню, о чем это я – то ли девичья память, то ли старческий склероз…

– В храме вы должны сидеть, там разберутся, кто вы такие! – взвизгнул Пыу. – А на Хадамаху я плевал!
– Зря. Я этого не люблю, – обстоятельно сообщил Хадамаха, выступая за спиной у Пыу из распахнувшейся серой мглы. И шарахнул кулаком по просвечивающей сквозь редкие волосенки лысине.

– Да вы не сомневайтесь, господин Советник, – вдруг высунулся Пыу, при каждом движении распространяя вокруг себя забористый аромат араки. – Какая разница, кто указ-то отдал, коли девчонка, про которую он писан, – как есть преступница! Она меня пороть велела! Десять плетей дала!
– А вот за это я ее осуждать не могу, – брезгливо морщась, сказал Советник.

– Я жив, – говорит он. – Пока человек жив, у него, я полагаю, все в порядке. Так что да, у меня все в порядке.

— Вас тревожат наши отношения?
— Может быть, — говорит она.
— Ну и напрасно. Не беспокойтесь. Я не позволю им зайти слишком далеко.
Слишком далеко... Что в таких случаях значит «далеко» и что — «слишком далеко»? И похоже ли ее «слишком далеко» на его?

Мельница слухов вертится день и ночь перемалывая репутации.

Наступает вечер. Голода они не чувствуют, но ужинать садятся. Ужин – это обряд, а обряды облегчают жизнь.

Установка решает многое. Болезни и даже старость существуют прежде всего в разуме человека и лишь потом – в его теле, как отголосок настроя.

Как в нас восхваляют сострадательность, так божественное правосудие строго мстит нам за жестокость.

От этого мира всякий получает постольку, сколько схватит.

Кто нуждается в чужой помощи и управлении, тому надлежит, по всем причинам, быть послушным.

Не знаю, почему мне не пожить весело, пока на то есть возможность... лучше сделать и покаяться, чем оставаться так и – каяться.

Вино — обманщик, пить — значит впасть в безумие, кто поддается обману — тот не мудр.

Это была первая в жизни Роберты мучительная, ослепляющая, кровоточащая сердечная рана.

Он был одним из множества людей, которые рождаются, живут и умирают, так ничего не поняв в жизни. Они появляются, бредут наугад и исчезают во мгле.

Г-н де Ла-Моль не решался спорить с Матильдой и переубеждать ее. Он боялся, как бы это не кончилось внезапной уступкой с его стороны.

Можете робеть, коли угодно, но не будьте глупы, откройте глаза.

Какая огромная трудность, это лицемерие...

– Чурбанки голубоволосые! – зло выдохнул Советник. – Как южане говорят – чуды!

Хадамаха понял, что в этом существовании черного шамана, похоже, все равно убьют. Причем те же люди, что и раньше!

А что, по-твоему, больший грех — изменить человеку или изменить человека?

До сих пор не могу понять, почему некоторые места обладают такой привлекательностью для тебя лично, почему именно в этом месте твоё прошлое как бы мистически соприкасается с твоим будущим, кажется, что каким-то образом ты всегда присутствуешь здесь, а не только тогда, когда реально здесь находишься.

Но привлечение всеобщего внимания — это уже прославление; а когда сильнейшим побуждением для привлечения внимания становится вовсе не объект,а стремление показать себя, утвердить собственную репутацию, элемент паразитизма здесь совершенно очевиден.

Словно средневековая болезнь, какая-нибудь бубонная чума, давно, казалось бы, контролируемая современной наукой настолько, что её практически и опасаться не стоит, инфантильная, пришедшая из детских сказок, вера в клише «и жили долго и счастливо до самой смерти», смехотворный, нелепый миф.

У меня такое ощущение, что общество наше ослепло. Что все заняты только собой. Только это я и вижу вокруг. А люди — те, кто только и способен хоть что-то сделать, разумно изменить жизнь, — пальцем о палец не желают ударить. Ни от чего не желают отказаться. Ничем не хотят поступиться. Это уже где-то вне политики. Какая-то всеобщая слепота. Поэтому и бросаешься к тем, кто хоть как-то хоть что-то видит. К маоистам, к коммунистам, к кому угодно.

Свобода, особенно свобода познавать себя, есть движущая сила человеческой эволюции; чем бы ни приходилось жертвовать, нельзя жертвовать сложностью чувств и восприятий, как и способностью их выразить, поскольку именно в этой сфере и начинаются изменения (так сказать, приоткрывается щель в двери), что и порождает — в социальном смысле — магию мутаций спирали ДНК.

... сострадание приводит к мужеству, умеренность - к щедрости, а смирение - к превосходству.

- У тебя паранойя? - спрашивает он.
- Конечно. А у какого здравого человека ее нет?

Сюрреализм - это я!

После моей сегодняшней речи я убедился, что действительно для того, чтобы суметь от Кружевницы перейти к подсолнуху, от подсолнуха к носорогу, а от носорога к цветной капусте, нужно и в самом деле что-нибудь да иметь в голове.