Я никогда прежде не ездил на мотоциклах, но это оказалось не сложнее, чем скакать на пегасе.

Я знаю несколько мелодий "Нирваны" - ими хоть камень дроби.

— Да прекратите вы! — взмолился я. — Должно же быть у человека право на личную жизнь!

— Да прекратите вы! — взмолился я. — Должно же быть у человека право на личную жизнь!

— Голубки вам пора остыть, — весело объявила Кларисса.

— На озеро! — прокричал Коннор Стоулл.

Что мы имеем в виду, когда говорим «не могу»? Нет, я отлично понимаю, что означает «не могу» буквально. Но что мы в него вкладываем на самом деле? «Боюсь»? «Не хочу»? «Не верю»?

Женщины не врут. Они существуют в зоне трансформирующейся, быстро изменяющейся правды. Когда Улита говорила, что ненавидит мясо, — она в это искренно верила. Потом, когда она ела курицу, ее правда поменялась, и она опять не лгала.

— А чего тут понимать? Быка лучше брать за рога! Надо подходить к девушке и говорить: «Женщина, идем в мою пещеру! Я буду охотиться на мамонтов, а ты будешь готовить мне мясо и родишь мне десять сыновей». И она пойдет за тобой, если она твоя.
   — А если не пойдет?
   — Ну тогда это не твоя, а чужая какая-то, совсем не нужная тебе особа! Тогда лучше, если она сразу исчезнет с горизонта, без размазывания каши по тарелке.

–?У меня только одна печаль, – твердо отвечала она. – Это твое нынешнее состояние. Если бы ты стал бодр и весел, как прежде, я была бы самой счастливой из всех ангелов. Но ты тоскуешь, а я даже не знаю причин. И очень переживаю за тебя. Я постоянно думаю о тебе – и когда свободна, и на службе.

Внимание – вот лучшее лекарство!

В целом он производил впечатление интересного, опытного и сильного человека — да-да, сильного, хотя и надломленного жизнью. Но он не жаловался и не сетовал на судьбу, хотя в его глазах и рассказах была глубокая, затаенная грусть.

Сам Свод законов неизменен, и все толкования только выражают мнение тех, кого это приводит в отчаяние.

Я, конечно, очень удивлен, но когда проживешь тридцать лет на свете, да еще если пришлось самому пробиваться в жизни, как приходилось мне, то поневоле привыкаешь ко всяким неожиданностям и не принимаешь их слишком близко к сердцу.

Все чиновники раздражены, даже когда кажутся внешне спокойными.

Как же тут, при абсолютной бессмысленности всей системы в целом, избежать самой страшной коррупции чиновников?

Иногда оковы лучше свободы.

Напали на человека в кровати, да еще ждут, что он будет во фраке!

Вина сама притягивает к себе правосудие.

–?Увидимся ли мы когда-нибудь?
–?Я все равно буду вас любить всю жизнь, – прошептала королева, переодетая служанкой, – сколько бы этой жизни ни осталось.
Если бы ей только знать, как немного…

– Почему, ну, почему?! Что я им сделала плохого?! Я же никому не желаю зла, за что они меня так ненавидят?

Больше всех переживал король, ему казалось чудовищным доставлять жене такие страдания, но как без них рожать детей?

–?Что вы, как можно! Это неприлично.
–?Людовик, неприлично, если вы будете делать это на виду у всех или с проституткой, а с собственной женой в собственной постели прилично все.
–?Не может быть!

Иосиф ругал покойного короля Людовика на чем свет стоит. Не сообразить хотя бы как-то научить внука общению с женщиной в постели! Но как этот скромник умудрился, живя в Версале, где из каждого угла торчат чьи-то ноги занимающихся любовью придворных, не увидеть, что мужчина должен во время акта двигаться?! Господи, да куда же он смотрел?!

–?Да, есть очень противные правила, а есть разумные. Но мне некогда этим заниматься. Займись сама.

Это был настоящий триумф! Очарованные прелестью дофины, парижане готовы были носить ее на руках (через два десятилетия эти же люди придут смотреть, как казнят бывшую очаровательную дофину, а потом королеву). Крики восторга и приветствий, толпы любопытных, окруживших плотным кольцом в садах Тюильри, но не сделавших ни единого оскорбительного жеста, не выкрикнувших ни одного оскорбительного слова. Парижанам понравилась молодая пара, дофин и дофина были на вершине успеха!

Я так редко видела у него улыбку, наверное, даже никогда, потому просто замерла. Вот если бы он всегда так улыбался!

Это целая наука, даже если не предстоял прием или бал, особенно сложно оказалось ежедневно пудрить огромные сооружения на голове. Мы и в Вене пудрили прически, но не до такой же степени! Кроме того, лично мне это делали не слишком часто, я все же была младшей и для всех маленькой. Чтобы не засыпать пудрой весь наряд, мы накидывали большие пелерины, а потом лишнюю пудру с них стряхивали. Вообще, пелерины стали неотъемлемой ежедневной деталью, пудру периодически приходилось подсыпать и тогда без такой накидки не обойтись.

В Версале публичность понималась буквально, жизнь королевской пары, а затем и дофинов была не просто регламентирована, она была прозрачна!

Только неспособность огорчаться или надолго о чем-то задумываться помогла мне не ввергнуться в ту самую черную меланхолию,...

Больше живым отца не видел никто из нас, оставшихся в Вене, – 18 августа в Инсбруке император умер прямо на руках у Леопольда.
Жизнь в нашей семье просто остановилась. Отчаяние матушки было таким, что все боялись за ее разум. Она не просто любила отца, она любила его больше всех нас, вместе взятых, больше самой себя. Пожалуй, больше она любила только свою страну и власть. Но в те дни даже власть перестала для матушки существовать.

Только вот младшая, Антуан, была не слишком усидчивой, а потому не очень любила учебу. Эта черта осталась у нее на всю жизнь – королева Мария-Антуанетта слыла весьма легкомысленной, хотя и очень доброй особой, не способной править государством, заниматься делами или политикой, в отличие от своей матери,...

Мария-Терезия после первого же ребенка категорически отказалась допускать в спальню на время родов толпу любопытствующих придворных.