— Что ж, — произнес Аполлон с молодецкой улыбкой. — Ты все делала правильно, моя дорогая. Все держала под контролем! А теперь пошли посмотрим — может, мы ненароком сварили заживо кого-нибудь важного?

... словно это означало навсегда захлопнуть за собой дверь в прошлую жизнь, где были и невинность, и неведение, и способность любить, и роскошь считать, что никто не ответственен за возможные несчастья…

Его четкость и определенность в высказываниях и поступках указывали скорее на зрелость и цельность характера мужчины, имеющего собственное мнение по любому поводу.

Но ты же знаешь, что вокруг всякого дела создается столько разных мнений, что невозможно разобраться.

Перед судом ни на какие легенды, вероятно, сослаться нельзя.

— Жанна, ты не имеешь права распоряжаться человеческой жизнью. Ты поступаешь недостойно, почти преступно, ты жертвуешь своим ребенком ради своего личного счастья.

Она не испытывала холода, хотя и была в одной рубашке; она вообще уже ничего не ощущала, настолько боль души притупила чувствительность тела, и она бежала, вся белая, как покрытая снегом земля.

...каким-то образом узнав, что графиня д’Артуа рожает, они толпой пришли в Версаль и расхаживали по комнатам и галереям, словно у себя дома. Нет, они ничего не трогали, не ломали, они просто глазели. Я их видела во дворце всего лишь однажды и не представляла, как сейчас реагировать, что говорить и как себя вести.

Мария-Антуанетта получила сразу два урока: политика, во всяком случае во Франции, часто делается не в кабинетах, а в постели, и нужно приложить все силы, чтобы у Луи не оказалось любовницы, способной вот так командовать королем.

Ненависть и зависть усугубились тем, что я Станиславу явно понравилась, как и Карлу тоже. Карл был даже откровенно влюблен, но наши отношения удержались на грани дружбы, чему не верили придворные.

Король был очень любезен, дамы улыбались почти заискивающе, а многие и весьма заискивающе, младшие братья дофина – Людовик Ксавье Станислав, граф Прованс и Карл, граф д’Артуа веселы, тетушки внимательны… Все вокруг меня, все для меня… Это был определенно мой день, и я впитывала всеобщее внимание каждой своей клеточкой, я вдыхала воздух великолепного Версаля, напоенный запахами пудры для париков и помады, запахами самого блестящего двора Европы, где мне теперь предстояло быть первой дамой.
Только один человек, казалось, был совершенно равнодушен к происходящему – мой супруг дофин Людовик Август!

... пока женщина не сделается бабушкой, она часто не знает даже, что значит быть матерью.

Ни одна поистине добрая женщина не торопится прощать...

Кухарка взглянула на горничную, горничная перемигнулась с лакеем, - грозная кухонная инквизиция, заседающая в каждом доме и обо всем осведомленная...

Лучшие из женщин – лицемерки. Мы и не знаем, как много они от нас скрывают; как они бдительны, когда кажутся нам простодушными и доверчивыми; как часто их ангельские улыбки , которые не стоят им никакого труда, оказываются просто-напросто ловушкой, чтобы подольститься к человеку, обойти его и обезоружить…

Как часто люди гордятся такими качествами, которых другие не замечают в них!

Всегда быть правым, всегда идти напролом, ни в чем не сомневаясь, - разве не с помощью этих великих качеств тупость управляет миром?

Шли годы, она становилась старше, надежда на рождение ребенка таяла, как снег на солнце, а Наполеон все чаще заговаривал о наследнике и все чаще изменял ей.

Ты доволен, братец, что я родила нашей семье наследника? Что делать, если Жозефина уже ни на что не способна, женский век короток. Я думаю, нам с Мюратом тоже следует поторопиться родить еще парочку сыновей, а то состарюсь, как твоя супруга…
Хорошо, что Жозефина не слышала всех этих разглагольствований, перед ней Каролина изображала просто счастливую мать безо всяких намеков, прекрасно понимая, что уже один вид младенца действует на супругу консула, как красная тряпка на быка.

– Не жалуйтесь, дорогая, генерал немало заработал на итальянской кампании.
– Все деньги уходят на содержание его семьи! Братьям нужны новые мундиры, сестрам новые платья… нужно приданое, обеспечение его матушки… При этом все дружно меня ненавидят! А счета за отделку дома на Шантерен до сих пор не оплачены. И на Мальмезон денег не дает.

...Наполеон – герой, молодой генерал, глаза которого горели желанием принести Франции не просто пользу, а славу, вернее, вернуть ей ту, которую она заметно растеряла то при развратниках-королях, то по милости рьяных революционеров.

Сказать, что Наполеон ехал в Париж, значит солгать, он летел, он мчался так, словно намеревался покрыть все расстояние за час! В Париже его с нетерпением ждала (о, конечно же, ждала!) обожаемая Жозефина! Жена не часто отвечала на письма, но он простил Жозефине такой проступок, хотя постоянно укорял в своих посланиях. Сам Наполеон писал с сумасшедшим количеством ошибок, но в порыве страсти не замечал этого, да и мог ли заметить, если его письменный французский хромал на обе ноги?

Жозефина решила испробовать последнее средство – слезы. Вернее, было в запасе еще одно – обморок, но он не подходил к ситуации.

Хорошо бы встретить ее еще раз в салоне у мадам Тальен – тьфу ты! Наполеон мысленно обругал себя, гражданки Тальен. Хотя называть гражданками этих изнеженных, утонченных дам, одетых в полупрозрачные наряды и словно изнемогавших от собственной красоты, как-то не получалось даже мысленно. Гражданки – это там, на улицах, те, кто ходит в грубой одежде, чьи руки красны от холодной воды, а на лицах выражение злобной озабоченности…

– Это совершенно не важно. Нельзя пропускать веселье только из-за того, что кроме тебя и сотни интересных людей на вечеринке будет пара придурков!
– Придурков будет больше...

– Влад, живо за мной! – и развернулся к выходу. В дверях он остановился и буднично заметил: – А все остальные участники милого и зажигательного спектакля бегом на конюшню в полное распоряжение Никифора Васильевича. Он как раз вчера жаловался, что не мешало бы почистить стойла. Не думал, что так быстро определюсь с кандидатурами.

– Полагаю, не ходит никто, – задумчиво протянула я.
– И как ты догадалась? – с сарказмом заметила Маша и снова уткнулась в книгу, дав понять, что разговор закончен. Мы с Ксюшей последовали ее примеру.