Чем больше очевидности, тем меньше смысла.

...опыт Фолька подсказывал, что однажды может наступить ночь без рассвета, за которой ожидают только тени, означающие конец пути, и мир, где существует только один цвет – черный.

Всему виной жизнь и ее законы. Если бы не те парни, если бы не вы, был бы кто-то другой… Вы рассуждаете, как муравей, который придает себе слишком большое значение. На самом же деле совершенно безразлично, какой именно муравей угодит под башмак. Снизу кажется, что на тебя опускается нога Бога, но убивает простое совпадение, геометрия. Шаги Случая по строго расчерченной шахматной доске.

Женщинам нужно найти в себе внутренние силы для борьбы за свою личную жизнь и отнестись к ней, как к работе. Это значит – не разбираться вечно в себе, а заглянуть в ЕГО мир и постараться сделать что-то для НЕГО.

Скоропалительный брак – самый быстрый способ потерять веру в мужчин и в себя, а также самого мужчину.

Самое важное, что я постаралась сказать на языке астрологии этой книгой, – мужчины очень разные. Понятий «любой», «средний», «обычный» применительно к ним не существует.

И мне иногда кажется, что знание - во всяком случае, знание ради знания - это хуже всего. Это самое непростительное, я уверена.

Есть же славные вещи на свете - понимаешь, славные вещи. Какие же мы идиоты, что так легко даем сбить себя в толку. Вечно, вечно, вечно, что бы с нами ни случилось, черт побери, мы все сводим обязательно к своему плюгавенькому маленькому "я".

Полностью уйдя в себя, совершенно безучастный ко всему, что происходило во внешнем мире, он старался припомнить каждый шаг, каждое действие, с математической точностью связанные в единое целое; эти действия — теперь это было для него очевидно — предшествовали самому великолепному уколу, когда-либо рождавшемуся в человеческом сознании.

Она действовала холодно и расчетливо, как человек, ставящий выгоду выше страсти. Она была точна и прямолинейна, словно удары ее шпаги.

В последние дни в политике заварилась серьезная каша — страна на грани гражданской войны со всеми вытекающими отсюда последствиями; так что расследование будет очень непростым. Шум, который наделает в столице убийство маркиза, — жалкий анекдот в сравнении с тем, что угрожает трону, не так ли?

Иногда мы сжигаем за собой корабли, и вскоре нам остается лишь одно — держаться на плаву любой ценой, борясь с волнами и ветром.

Забыл, с кем говорит! Да посоветуй он Пыу не есть лягушек из болота – у того б давно зеленые лапки изо рта торчали!

– Так это вот большое, которое в дверь не пролазит, – и есть ваша находка, госпожа жрица?

– Куда штаны девал, парень? – оглядывая растерзанного мальчишку в драной куртке, поинтересовалась она.
– А куда половина вашего дворца делась, вам не интересно?

– Вылезайте! – нетерпеливо повторил он, протягивая вниз руку.
– Девочка-жрица пускай первая идет, – тоном заботливой тетушки сказал черный шаман.
– Давай-давай, пусть идет, – ехидно подбодрил он. – Если что не так – ее там первую и пришибут, не жалко!

Скуластый тихо ругался сквозь зубы. Вот, так правильно, так и должно быть – стражник вяжет, преступник отбивается… Ну или хотя бы ругается!

– Все! – рявкнул скуластый Хакмар. Физиономия мальчишки была аж красной от бешенства. – Хватит! Замолчали оба – ты и ты! – он поочередно указал кончиком меча на Донгара и Аякчан. – Вас послушать – мозги закипают, такой шаманский бред несете! Значит, так…

– Ну ясно, весь бомонд на пати, – тоже не отрывая глаз от бормочущего шамана, выдохнул Хакмар.

– А южанин что делает?
Хадамаха оглянулся на Хакмара. Скуластый мальчишка резко бросил ладонь на рукоять меча и угрожающе многозначительно уставился Хадамахе в глаза.
– Только попробуй… – беззвучно шевельнулись его губы.
– А южанин… Ну-у, как все южане, умеет делать всякие штучки… Эффектные… Взрывы, взлеты, падения… Бои на мечах… Специально для вашего нового камлания…
– Штучки… Специальные… Эффектные… Специально для «Студии экспериментального камлания», – забормотал Ковец-Гри. – Спецэффекты! – вскричал он. – Да-да! Я вижу, я просто вижу это! А вы… как вас зовут?
– Хакмар…
– Впрочем, неважно… Вы можете сделать так, чтобы айсберг – бу-у! И выдвинулся из тумана такой белой громадой? А лодка – крак! – и раскололась пополам – с треском на весь зал?
– Можно попробовать, – кивнул Хакмар.

Ирония происходящего не ускользает от него: тот, кто приходит учить, получает горчайший из уроков, а те, кто пришел учиться, не научатся ничему.

Темперамент не переменишь, для этого он слишком стар. Его темперамент определился, установился. Череп, а после темперамент — два самых неподатливых атрибута человека.

Узы дружбы гораздо сильнее связи кровной или родственной, ибо друзьями мы имеем таких, каких выбрали сами, а родственников, каких дает судьба.

Мрачность и уныние несовместимы со счастьем, как неудачи в любви — с успехом.

Жизнь била в ней ключом. Она попросту любила все вокруг, наслаждалась жизнью такой, как она есть, и поэтому, в отличие от сестры, неудержимо привлекала к себе всех.

Умно в одном отношении, но не слишком умно в другом...ровным счетом наполовину умно, а это хуже всего.

- Ты хочешь жить в деревне, не угождая страстям твоих соседей и даже не слушая их болтовни? Какое заблуждение!

Никогда ещё мода и красота не были так далеки друг от друга.

..разлука неизбежно убивает все чувства в человеке.

Роман — это зеркало, с которым идёшь по большой дороге. То оно отражает лазурь небосвода, то грязные лужи и ухабы. Идёт человек, взвалив на себя это зеркало, а вы этого человека обвиняете в безнравственности! Его зеркало отражает грязь, а вы обвиняете зеркало! Обвиняйте уж скорее большую дорогу с её лужами, а ещё того лучше — дорожного смотрителя, который допускает, чтобы на дороге стояли лужи и скапливалась грязь.

Когда душа отравлена, ее лечат физическим воздействием и шампанским.

В башне из слоновой кости
Сладко спит моя принцесса
И не слышит шепот леса,
И не ждет, что рядом гости.

Пусть идут часы со скрипом,
Пусть весну сменяет лето -
Спит она, и знать не знает,
Что уже я рядом где-то...

Маленькие девочки часто влюбляются в больших мальчиков.

– И с меня хватит! – Советник уже не говорил, а шипел. – Где вы успели повоевать, малодневки, – на Сивире уже тысячу Дней как войны нет!
– Вот именно! – возмущенно встряхнула волосами Аякчан. – А все ему жрицы плохие!
– Но мы все помним, что было тысячу Дней назад, господин Советник, – мягко сказал Хакмар. – Помним… войну.

Первое мгновение ничего не происходило, а потом Аякчан вдруг крикнула капризно-раздраженно:
– Мама, да в конце концов! Ты что, оглохла на старости Дней?
В ответ взревело так, что Хадамаха припал к площадке, вжимаясь в нее грудью и судорожно цепляясь пальцами. Это было как рев тысячи тысяч чэк-наев. Порыв горячего воздуха прошелся над их башней, взметывая и дергая волосы Аякчан – как лютое дыхание разъяренного дракона.
– Ну извини, – весьма далеким от извинения тоном буркнула Аякчан. – А если слышишь, так сделай что-нибудь!
– Она делает, – косясь на черного шамана почти в благоговейном ужасе, прошептал Советник.

– Куда? Зачем вам Черные, господин Советник? – немедленно всполошилась настоятельница. – Это ведь их рук дело!
– Если их – я дам любой выкуп за то, чтобы они это остановили, – напряженно глядя на ребят, процедил Советник. – Если нет… – он задумался и наконец отчеканил: – Тем более!

– Девочка-жрица, помолчи, пожалуйста, немножко, однако! – жалобно попросил Донгар. – Хадамаха – стражник, лучше знает, как правильно спрашивать!
– Что-то обнаглел ты, Черный, – глаза Аякчан недобро сузились.
– Айка, – веско сказал Хакмар. – Заткнись!
И голубоволосая заткнулась.

Его сдержанность вовсе не была элементарной демонстрацией ложной скромности: просто он позвоночником ощущал, что если бы всё было доведено до совершенства, всему миру, как и ему самому, незачем было бы жить.

Не могла решить, что больший грех: что я все еще люблю тебя или - что считаю это грехом.

Единственным реальным, истинным пространством, где человек может проверить, обладает ли он личной свободой, является пространство сегодняшних возможностей. Разумеется, все мы могли бы избрать лучший, более благородный, более социалистический, образ жизни, но только не надеясь осуществить всё это в каком-то будущем совершенном государстве. Надо лишь решиться и действовать начиная с сегодняшнего дня в настоящем, сегодняшнем, полном недостатков мире.

Всякого рода красные, полукрасные, розовые и даже сиреневые, ничем не рискуя, развернули в связи со смертью Лорки постыдную демагогическую пропаганду, прибегая к гнуснейшему шантажу. Они пытались, и поныне не оставляют попыток, сделать из него политического героя. Но я, кто был самым близким его другом, могу поклясться перед Богом и Историей, что Лорка, поэт до мозга костей, остается самым аполитичным существом из всех, кого мне довелось знать.

Мимо нас плывет огромная, сложная, вся кипящая жизнь, родятся божественные, пламенные мысли, разрушаются старые позолоченные идолища. А мы стоим в наших стойлах, упершись кулаками в бока, и ржем: «Ах вы, идиоты! Шпаки! Дррать вас!» И этого жизнь нам никогда не простит...

Вы — царь мира, его гордость и украшение. Вы — бог всего живущего. Все, что вы видите, слышите, чувствуете, принадлежит только вам. Делайте, что хотите. Берите все, что вам нравится. Не страшитесь никого во всей вселенной, потому что над вами никого нет и никто не равен вам.

...эти два человека стреляют друг в друга, убивают друг друга. Ах, нет, их раны, их страдания, их смерть — все это к черту! Да разве он себя убивает — жалкий движущийся комочек, который называется человеком? Он убивает солнце, жаркое, милое солнце, светлое небо, природу, — всю многообразную красоту жизни, убивает величайшее наслаждение и гордость — человеческую мысль! Он убивает то, что уж никогда, никогда, никогда не возвратится.

...он не смел и подозревать, какие радости, какая мощь и какой глубокий интерес скрываются в такой простой, обыкновенной вещи, как человеческая мысль.

Время притупляет боль. К счастью, всего этого достаточно, чтобы кое-как жить дальше. А если еще кое-что добавить, можно неплохо провести остаток жизни.

– Война – воплощение хаоса. Действия законов, кажущихся случайностью…