Мир же не просто такой, как есть. Он таков, как мы его понимаем, да? А когда что-то понимаешь, то привносишь в него что-то свое, да? И разве сама жизнь таким образом не превращается в рассказ?

Судя по всему, он принадлежал к весьма распространенной породе мужчин, навсегда остановившихся в эмоциональном развитии на стадии несчастного, растерянного подростка и скрывающих это (в первую очередь - от самих себя) за жестокой агрессивностью.

Все мы норовим считать себя какими-то особенными, даже когда прямо и бесхитростно покупаем внимание к себе.

Да я же вроде как и не собирался, это получилось вроде как инстинктивно. Я не соображал, что делаю. Совершенно непроизвольно. - Он уныло вздохнул. - Видишь мою репу? Иногда у нее вроде как собственный мозг.

Мне бы хотелось вложить в одну песню всё сразу, спеть последнюю песню птиц, и собак, и русалок, дубоголовых приятелей и дурных новостей издалека (и тех, которые подтверждение, и тех, которые урок, и тех, что возмездие), песню магазинных тележек и гидросамолетов, электростанций и листопада, роковых контактов и концертов, вентиляторов работающих и вентиляторов рушащихся... Только я прекрасно знаю, что мне слабо.

Бывают случаи, когда ты не можешь поступать ответственно, не можешь вести себя как взрослый, разумный человек, ты просто вынужден делать то, что тебе вдруг взбрендило. В подобных случаях плохие люди становятся убийцами, хорошие — героями, а мы, остальные, делаем что-нибудь такое, что выглядим в конечном итоге полными идиотами. Но кого и когда это останавливало?

...ведь я не так глуп, чтоб задавать такие вопросы; но в том-то и дело, что я тут сам ничего не знаю. Я спрашиваю себя и не могу ответить. А ты смотришь со стороны и, может, больше моего знаешь...

Мне показалось, что она сама нарочно растравляет свою рану, чувствуя в этом какую-то потребность, – потребность отчаяния, страданий…

В русском характере столько положительности и трезвости взгляда, столько внутренней насмешки над первым собою… Может быть, от этого постоянного затаенного недовольства собою и было столько нетерпеливости у этих людей в повседневных отношениях друг с другом, столько непримиримости и насмешки друг над другом.

Вообще все воровали друг у друга ужасно. Почти у каждого был свой сундук с замком, для хранения казенных вещей. Это позволялось; но сундуки не спасали. Я думаю, можно представить, какие были там искусные воры.

— Вы одеревенели, — заметил он, — вы не только отказались от жизни, от интересов своих и общественных, от долга гражданина и человека, от друзей своих (а они все-таки у вас были), вы не только отказались от какой бы то ни было цели, кроме выигрыша...

Я, мать моя, все знаю, как вы телеграмму за телеграммой в Москву посылали — «скоро ли, дескать, старая бабка ноги протянет?» Наследства ждали; без денег-то его эта подлая девка, как ее — de Cominges, что ли, — и в лакеи к себе не возьмет,...

Может быть, тут есть еще что-нибудь, какая-нибудь комбинация предчувствий, какое-нибудь необыкновенное усилие воли, самоотравление собственной фантазией или еще что-нибудь — не знаю; но со мною в этот вечер (который я никогда в жизни не позабуду) случилось происшествие чудесное.

...собираясь сюда, я было подумал сначала молчать; но ведь молчать — большой талант, и, стало быть, мне неприлично, а во-вторых, молчать все-таки ведь опасно; ну, я и решил окончательно, что лучше всего говорить, но именно по-бездарному, то есть много, много, много, очень торопиться доказывать и под конец всегда спутаться в своих собственных доказательствах...

Если бы не разгорячили и не вывели его почти из себя, — не позволил бы он себе так обнаженно и торопливо высказать вслух иные догадки свои и излишние откровенности. Но только что сел он на место, как одно жгучее раскаяние до боли пронзило его сердце.

...мы вошли не смиренно, не как прихлебатели и искатели ваши, а подняв голову, как свободные люди, и отнюдь не с просьбой, а с свободным и гордым требованием.

В своей гордости она никогда не простит мне любви моей, — и мы оба погибнем! Это неестественно, но тут всё неестественно.

Впрочем, если не любишь человека, зачем ему дурного желать, не правда ли?

… Я заметил, что он переносит мою раздражительность так, как будто заранее дал себе слово щадить больного.

Леон проводил доктора наверх, через какое-то время тот спустился обратно, неуловимо увеличившийся в размерах вследствие профессионального доступа к самому сердцу общей беды.

Раздеться вот так, вызывающе откровенно – да, в этом была подкупающая попытка вести себя эксцентрично, но кустарный пароксизм ее отваги выглядел несколько нарочитым.

Принять вызов - все равно, что нырнуть в холодный бассейн в начале июня, нужно просто заставить себя это сделать.

Все эти сакраментальные опасения перекрывались здравым смыслом:никогда не случается то,что ты воображаешь.

А где, в каком учебном заведении женщину вознаграждают по заслугам?

Удары их сердец наскакивали друг на друга, сминая ритм. Свое Лизель пыталась съесть. Вкус сердца во рту не очень-то бодрит.

Ад там, куда попадают все грешницы, — я говорил вам, что люблю погорячее, — и, может быть, оттуда, снизу, я смогу заглянуть ангелам под платья, или рясы, или что они там носят, и узрю ответ на старый богословский вопрос.

Никто точно не знает, что происходит после смерти. — Ведьмак вздохнул. — Если бы мы знали, не существовало бы такого множества религий, провозглашающих разное и верящих, что именно они знают истину.

Чтобы завладеть королем, надо завладеть его сердцем, отдав взамен свое.
– Зря ты так думаешь, у Людовика весьма капризное сердце, ему нельзя дарить свое, растопчет.

Когда жизнь хороша, спорить о ней незачем.

Люди, как правило, не задают вопросов, если думают, что вы знаете дорогу.

Я отдала ему сердце, а он взял его, насмерть исколол и швырнул обратно.

Мне снились в жизни сны, которые потом оставались со мной навсегда и меняли мой образ мыслей: они входили в меня постепенно, пронизывая насквозь, как смешивается вода с вином, и постепенно меняли цвет моих мыслей.

Мы порой жалеем людей, которые не знают жалости ни к себе, ни к другим.

Предательство и насилие – это копья, заостренные с обоих концов: того, кто пускает их в дело, они ранят больней, чем его противника.

И люблю не потому, что он красив, а потому, что он больше я, чем я сама.

Грусть не лучший спутник в пути.

Вопрос об умении властвовать собой она решала очень просто: сильные, бурные чувства всегда берут над ним верх, спокойные его не требуют.

- ...ты всего лишь мои собственные слова? Всего лишь воск в моих руках?
- Я бы сказала - дешевый пластилин. Это больше подходит.

...владелица этого лица оскорблена.

Майлз, я ведь женщина. Я соткана из противоречий, тут ничего не поделаешь.

...когда любовь уйдет, ты поймешь, какой это чудесный дар.

Меня назвали в честь бассейна. Это тем более странно, что родители мои совсем не умели плавать.

Как глупо, а, Ричард Паркер? Быть в аду и бояться вечности.

Хорошего директора и так видно.

Вовсе не на арене общественных дебатов вершится истинная битва добра и зла, а на крошечной площадке сердца.

Скорее всего, я надеялся найти в своих фантазиях себя, различить в структуре реализованных мечтаний хотя бы смутный облик того, что я есть на самом деле, и когда мечты реализовались и я присмотрелся, увиденное не произвело на меня особо приятного впечатления. И не то чтобы я активно себе не понравился, просто я оказался далеко не такой интересной, утонченной и благородной личностью, как мне прежде думалось. Я-то все считал, что дай мне благоприятные условия - и я тут же расцвету махровым цветом и запахну, широко распахну крылья и взлечу... а на поверку оказалось, что я так себе, бурьян придорожный, и некоторые бутоны грозились раскрыться, да так и не раскрылись и никогда уже не раскроются, а некоторые гусеницы оказались заурядными инфантильными червяками, какие уж там из них бабочки...

Действительное впечатление великая вещь.

Злость взяла меня, и я вдруг сумел рассудить совершенно правильно, потому что присутствие духа никогда не оставляет меня: я рассудил, что, отдав ей деньги, сделаю ее, может быть, даже несчастною. Я бы отнял у ней наслаждение быть несчастной вполне из-за меня и проклинать меня за это всю свою жизнь. Поверьте, мой друг, в несчастии такого рода есть даже какое-то высшее упоение сознавать себя вполне правым и великодушным и иметь полное право назвать своего обидчика подлецом.

За всю эту минуту благодарю! О! пусть мы униженные, пусть мы оскорбленные, но мы опять вместе, и пусть, пусть теперь торжествуют эти гордые и надменные, унизившие и оскорбившие нас! Пусть они бросят в нас камень! Не бойся, Наташа... Мы пойдем рука в руку, и я скажу им: это моя дорогая, это возлюбленная дочь моя, это безгрешная дочь моя, которую вы оскорбили и унизили, но которую я, я люблю и которую благословляю во веки веков!..

"У меня нет настоящего паспорта, я не знаю, сколько мне лет, и мне все кажется, что я молоденькая".