Потерявшего счастье ждет наказание, которое не может вынести человеческая душа. Человек станет скитальцем и изгнанником, и никогда и нигде не найдет он покоя, одинокий и никому не нужный. И никто не будет нужен ему самому.

Бывает справедливое зло или несправедливое добро. Для кого как.

…скрытность — это очень хорошая черта. Общество распалось бы без нее.

Шарлотта совершенно не умеет кокетничать.
— К несчастью, — согласилась Веспасия. — Это единственный вид искусства, которому нельзя научить. Либо ты умеешь кокетничать, либо нет.

…пусть у нее двое детей, пусть привыкла к свету, в душе она все равно девочка, для которой правила, внушенные в детстве, – закон. Пушкин это понял, а потому пока за супругу не боялся. Бояться он начнет позже, когда его Мадонна повзрослеет окончательно.

Люди — странные существа, мистер Вексфорд. Они так высоко поднялись над своими собратьями из животного мира, что теория Дарвина кажется им фантастической, чудовищной клеветой. Тем не менее у них сохранился самый сильный из животных инстинктов — инстинкт самосохранения.

– Зачем ты явился в этот мир, Айтварас Жалтис Чанг Тун Ми Лун, Великий Дракон Вод? – завыванием бури спросила она.
– Да так… За сметанкой вот выскочил, – насмешливо глядя на Ирку – и только на Ирку! – ответил Айт.
Кот на плече одобрительно мурлыкнул.
– Какая еще… сметанка! – поперхнулась змеица. – Ты не войдешь сюда!
– Да ла-адно! – лениво протянул Айт – и одним стремительным движением сорвав кота с плеча, швырнул его вниз.
– Мря-я-я!

Лаврова долго смотрела на картину Кости, ее сердце теснила щемящая тоска. Так бывает, когда уходит что-то очень хорошее, самое дорогое. Но оно обязательно вернется, потому это светлая грусть.

Любовь в больших количествах яд. Ее надо принимать гомеопатическими дозами.

— Рожденный ползать летать не может. — Лаврова отдернула руку и похлопала себя по рукаву. Она стряхивала с себя Минотавра.
— Твоя подруга Венера сказала, что у тебя никогда не будет детей, — сказал Минотавр.
Лавровой показалось, что она умерла. Она упала навзничь, на спину. Ее душа улетела далеко-далеко. Прошлое вернулось и убило ее.

Его слова не были ложью, и тем не менее ответ прозвучал незаконченно.

Единственного человека, без которого я не могу жить, мне уже никогда не увидеть, и моя судьба — переносить то, что вынести невозможно.

Так и повелось. На неделе Павлик жил у Оксаны, а в субботу уезжал к Лене, достраивал загородный дом. Купил две новые шубы, одну – Лене, вторую – Оксане. Летом отправил Лену с дочкой на Кипр, а Оксану с сыном – в Турцию.

…прошлой жизни не бывает, Шуренок, уж ты мне поверь!

– А фиг тебе! – Ирка свернула фигу и продемонстрировала ее змеице.
Та поглядела на фигу свысока:
– Этот знак только мелкую нечисть отгоняет, а на меня не действует.
– А я тебя не отгоняю, я показываю, что о тебе думаю!

– Не хватало еще, чтоб мы, царевны-змеицы, за какими-то млекопитающими летали!

– Зачем ты явился в этот мир, Айтварас Жалтис Чанг Тун Ми Лун, Великий Дракон Вод? – завыванием бури спросила она.
– Да так… За сметанкой вот выскочил, – насмешливо глядя на Ирку – и только на Ирку! – ответил Айт.
Кот на плече одобрительно мурлыкнул.
– Какая еще… сметанка! – поперхнулась змеица. – Ты не войдешь сюда!
– Да ла-адно! – лениво протянул Айт – и одним стремительным движением сорвав кота с плеча, швырнул его вниз.
– Мря-я-я!

Для того чтобы рисовать, надо уметь мечтать. Может, мечтать лучше получается в одиночестве?

— Жизнь похожа на автобус. Когда он на твоей остановке — белая полоса, на чужих — длинная черная. Никогда не знаешь, доедет ли он до твоей остановки? Вдруг поменяет маршрут? Или встанет на капремонт?

Зимняя ночь — вампир, крылья его — темнота, клыки — холод.

В нашем мире многими государствами правят безумцы, жаждущие заполучить атомное оружие, но великое множество людей боится избытка жира в потребляемых ими продуктах и одной десятимиллионной доли пестицидов в яблочном соке куда больше, чем попадания атомной бомбы в руки этих безумцев.

Пушкину с ней стало скучно, просто скучно. Да и что за веселье сидеть рядом с беременной женой или гулять с ней под ручку, стараясь не ускорить шаг или не сделать неловкого движения. Наташа обижалась, но вслух ничего сказать не могла, Пушкин был весел, и влезать в его веселость своими нотациями не хотелось.

— Если она придет ко мне и скажет, что у нее есть… кто-то другой, я никогда не стану ее обвинять и уж точно не подам на развод. По крайней мере, если она сама придет ко мне и признается. Я сказал, что верю: прощение — неотъемлемая часть любви, что в несчастье я буду ей самой надежной опорой. И жду от нее, что при необходимости она отнесется ко мне точно так же.

--Он нравится всем.
-Тогда почему он тебе не нравится?
--Именно потому, что он нравится всем.

...посмотрев на того, чьей копией ты являешься, ты сможешь получить какое-то понятие о своей глубинной сущности и, не исключено даже, о том, что ждет тебя впереди.

Иллюзорное ощущение, что одному быть хорошо, — плохой духовный симптом, как плохой симптом — отсутствие аппетита, поскольку человеку действительно нужно есть.

Андрей понял, что если еще не рехнулся, то вот сейчас точно рехнется!

-- Знаешь, когда я был совсем маленьким водным дракончиком…
Ирка улыбнулась. Ей подумалось, что маленьким дракончиком Айт был, наверное, умилительный – такой чистенький-серебристенький, с кругленьким пузиком и трогательными слабенькими крылышками. Только бы он не почуял этих ее мыслей – знает она парней, за такое умиление крутой Великий Дракон ее с башни торгового центра скинет и на лету крылья повыдергивает!
Видно, Айт что-то почувствовал – он посмотрел на Ирку подозрительно.
– Ты рассказывай, рассказывай! – отвечая ему невинным взглядом, подбодрила она.

– Вам тут что, кино? Уйди от меня! – толкнув Айта в грудь, фыркнула она. – Еще не хватало – целоваться с тобой при всей этой публике!
– Кто сказал – целоваться? – пожал плечами Айт. – Я, может, хотел взять деньгами!

Андрей понял, что если еще не рехнулся, то вот сейчас точно рехнется! Из переплетенных языков пламени на него смотрел тот самый наглый чернявый байкер, что клеился к Ирке перед Новым годом! Физиономия с худыми, слегка запавшими щеками, надменная, будто он – властелин мира! Туго стянутые в хвост волосы, кажущиеся по-вороньи черными рядом с нечеловечески бледным лицом. Только теперь на Иркином приятеле красовалась не кожаная куртка, а самые натуральные доспехи – отливающая серебром броня, будто склепанная из бесчисленных крохотных чешуек, тяжелые наплечники топырились, как крылья…

Память опасная вещь. Она может вспыхнуть от любой, самой незначительной мелочи.

Все женщины жалеют мужчин. Лаврова не видела ни одного мужчины, который жалел бы женщин.

— Почему с тобой у меня получается, а без тебя нет? — спрашивала она.
— Наверное, только вдвоем у нас все получается, — улыбался он.

За столиком подальше сидели парень с девушкой, им было наплевать на всех, влюбленным никто не нужен, им хорошо вдвоем.

– Не нужно стараться заменить им отца, достаточно быть хорошим отчимом. Это первое. Второе, и главное, – я тоже всегда буду помнить, что я вдова Пушкина, даже когда стану вашей супругой. Но вы не должны ревновать меня к прошлому. Оно свято и неприкосновенно. Если вы согласны на такие условия, я буду вам верной и доброй женой.

– Пушкин, почему ты? Разве больше некому проводить, кроме как женатому мужчине?
Он почти взвился:
– Ревнуешь? Ты свои провинциальные московские ужимки брось!

Он благоговел перед ней, она перед ним.

Красавица невеста повыше жениха будет, нежная, словно лебедь белая, свеча в руке чуть дрожит… Навсегда ведь, в радости и горе, пока смерть не разлучит… А каково будет жить с Пушкиным?

Его жизнь была открытой книгой. Даже если вы не горели желанием переворачивать ее страницы, стоило немного замешкаться, как Мариотт сам переворачивал их за вас, торопясь посвятить в свои дела — и в дела широкого круга друзей.

Всю жизнь – ни одного попрека. Словно не замечал ни ее пустых походов налево, ни судьбоносных романов. Лишь бы не ушла, лишь бы была рядом. Убожество. А может, просто умный? Делал вид. Ну уж нет! Тогда слишком умный – а этого не может быть.

А вот с мужем отношения разладились. Что-то сломалось – и они стали почти чужими людьми. Жили по инерции, без особой радости.

Жуткие роды помнила как вчера. А говорят, физическая боль быстро забывается. Фигушки! Она помнила весь этот ужас и спустя тридцать лет. (Правда, потом поняла, что бывает боль пострашнее физической. Но это будет позже, значительно позже, когда она натворит еще много бед и наделает еще целый ворох глупостей.)

Хороший способ продемонстрировать свою начитанность - это пересказывать людям сюжеты книг, которые они еще не прочитали.

Андрей понял, что если еще не рехнулся, то вот сейчас точно рехнется! Из переплетенных языков пламени на него смотрел тот самый наглый чернявый байкер, что клеился к Ирке перед Новым годом! Физиономия с худыми, слегка запавшими щеками, надменная, будто он – властелин мира! Туго стянутые в хвост волосы, кажущиеся по-вороньи черными рядом с нечеловечески бледным лицом. Только теперь на Иркином приятеле красовалась не кожаная куртка, а самые натуральные доспехи – отливающая серебром броня, будто склепанная из бесчисленных крохотных чешуек, тяжелые наплечники топырились, как крылья…

– Эй-эй, ты хвост сильно не задирай! Она же не сказала, что именно я о тебе говорил!

– Нельзя отказываться от своей сущности! Можно накачать мышцы, можно чему-то научиться, похудеть, растолстеть, но даже меняя себя, надо все равно исходить из того, кто ты!

– Надо же, оказывается, тебя действительно нужно прикрывать!

— Может, мне повезло, что все эти тысячелетия я не знал любви, — сказал он. — Теперь я знаю, что это очень болезненное чувство.

Рутина привычно завешивала прошлое непроницаемым полотном.

Будущее обожгло заранее, без предупреждения.