– Если ты что-то видел, пожалуйста, расскажи нам. Пусть даже это не имеет никакого отношения к нашему детективному расследованию. Энокидзу некоторое время молчал. Затем он неожиданно произнес: – Что ж, Сэки, если тебе так нужно это знать, то я видел лягушку. – Что? – Лягушачье лицо… у человеческого младенца. В то мгновение, когда Энокидзу произнес это, Рёко пошатнулась.

Девочка улыбалась. Ее белые пальцы протянулись ко мне и забрали письмо из моей руки. – Оно от тебя? Ни слова не говоря, я вновь опустил глаза. Белая блузка. Темная юбка. Видневшиеся из-под нее белые ноги. Струйка яркой красной крови стекала по одной из ее белых голеней. Как во сне, я посмотрел на ее лицо. Она смеялась – странный чарующий звук. Мм хмм хм.

У меня вновь возникло ощущение, что я уже бывал здесь раньше. Тогда я тоже ждал в этой гостиной. Но когда это было? Я не мог придумать ни одной возможной причины, по которой мне понадобилось бы приходить в эту клинику.

Как темно… Я не вижу собственных ног. Если я их не вижу, я не могу знать, что происходит там, внизу. Что бы там ни было – все возможно. Убумэ – нижняя часть ее тела поблескивает от крови, – она может стоять в темноте прямо за моей спиной. И в этом бы не было ничего странного. Она действительно там?

На странице была иллюстрация – изображение женщины. Ее грудь была обнажена, а вся нижняя половина туловища покрыта чем-то ярко-красным – вероятно, это была кровь. Она держала на руках ребенка, тоже залитого кровью. Вокруг нее простиралась поросшая чахлой растительностью болотистая пустошь. С неба хлестал яростный дождь.

– Так ты утверждаешь, что призраков не существует, верно? – О нет, призраки есть. Ты можешь увидеть их, дотронуться до них, услышать их голоса. Однако они не существуют. Вот почему наука не может их исследовать. Но лишь на том основании, что науке они не подвластны, ошибочно полагать их выдумками нашего воображения. Потому что в действительности они все же есть.

Она сделала это. Поговорила с этим парнем. Ну и что с того, что сегодня утром для этого потребовалась таблетка успокоительного, а разговор в основном состоял из текстовых сообщений? Она все еще здесь. Она выжила.

Если бы они знали, что Миз Поппи на самом деле была просто цыпочкой с непослушными светлыми кудрями, еще более неуправляемым тревожным расстройством и предпочитала кроссовки Vans с высоким верхом высоким каблукам, они были бы сильно разочарованы.

Иногда Холлин Тейт притворялась, что снимается в кино. Она была Кэрри из сериала «Секс в большом городе». Она была Мэг Райан из любого фильма. Она была Мэри Тайлер Мур , подбрасывающая в воздух шляпку. Она была той самой девушкой.

Небеса гремят последним предупреждением, и на землю обрушивается холодная, плотная пелена воды. За ревом стихии ничего не разобрать, но я вижу, как девочка шевелит губами, повторяя одно и то же слово: «амэ». Дождь.

Ее никогда не целовали, не ценили и не любили, как в книгах. Впрочем, в каком-то смысле ее любили. Нори крепко держалась за эту мысль, цепляясь за маленькое теплое чувство. Она перебрала каждое счастливое воспоминание, которое сумела найти. Это была ее броня.

Она была на седьмом небе от счастья, что у нее теперь есть аники, и отодвинула остальное в сторону. Потому что каким-то образом понимала: как только этот разговор состоится, все изменится навсегда.

Однажды Нори прочитала в учебнике о гравитационном притяжении. В то время она мало что поняла, однако ухватила основной принцип: малое вращается вокруг большого. Земля вращается вокруг солнца. Луна вращается вокруг Земли. Великой иерархии существования.

Пообещай мне, что станешь во всем повиноваться. Не задавай вопросов. Не спорь. Не противься. Не думай, если эти мысли приведут тебя туда, куда не следует. Только улыбайся и делай что велено. Важнее послушания лишь твоя жизнь. Лишь воздух, которым ты дышишь. Обещай.

Мать редко брала ее с собой, и что-то внутри подсказывало: там ее ждет то, что ей не понравится.

– Кто вы такой, чтобы сомневаться в любви? – Бог, Персефона.

Никто не молится богу мертвых, миледи, а когда кто-то это все-таки делает, уже слишком поздно.

Он был приключением, которого она страстно желала. Соблазном, который мечтала испытать. Грехом, который хотела совершить.

Худшее заключалось в том, что какая-то ее часть хотела броситься обратно в клуб, найти его и потребовать урока по анатомии его тела.

Любовь – эгоистичная причина вернуть мертвого к жизни.

Как она могла желать его? Он представлял собой полную противоположность всему тому, о чем она мечтала всю свою жизнь. Он был ее тюремщиком, в то время как она жаждала свободы.

Теперь, по прошествии времени, я осознаю последствия своей просьбы, ставшей еще одним звеном в бесчисленной череде заблуждений и ужасов, о которых говорил Гектор дель Кастильо. Той самой, которая порождала нескончаемую цепочку насилия, восходящую, по словам моего друга-историка, к палеолиту. Но тогда я этого не знал, да и знать не мог.

– А откуда такой вопрос? При чем тут сожжение? Гектор снова встал. Его беспокойство передалось и мне. – Потому что в этом случае речь идет о кельтской Тройной Смерти, первоначально именуемой threefold death: утопить жертву, повесить ее и сжечь – иногда порядок варьируется.

– Я все прекрасно понимаю; можете рассчитывать на мое благоразумие. Так для чего они использовали котел? – внезапно спросил он, ожидая ответа с явным нетерпением. – Неужели для водного ритуала? – Что, простите? – переспросила Эсти. – Я спрашиваю, не использовался ли котел в ритуале, связанном с водой.

Затем Альба прочитала отчет вслух, а остальные внимательно слушали. В другое время рассуждения о кельтских обрядах заставили бы нас вытаращить глаза, но, после недавнего дела с эгускилорами, тисовым ядом и дольменами, женщина, подвешенная на дереве и частично погруженная в бронзовый кельтский котел, не казалась нам чем-то из ряда вон выходящим.

Она была права – сцена слишком сложна для обычного убийства. Слишком странный способ покончить с человеком. Казалось, мы вошли в туннель Сан-Адриан, а вышли через временной туннель, оказавшись в другой эпохе, где ритуал имел не меньшее значение, чем сам факт умерщвления. Перед нами было что-то вневременное, анахроничное.

Я задумчиво смотрел на мертвую, которая когда-то была моей девушкой, моей первой любовью… Я не сводил с нее глаз, несмотря на то, что она была привязана за ноги и висела вниз головой, с ее длинных черных волос – все еще влажные пряди касались каменистой почвы. Глаза тоже были открыты. Она не закрыла их, когда умирала, хотя голова ее находилась в бронзовом котле с водой.

Нам не дано знать, что у похитителя на уме, но ключ к любому журналистскому расследованию не в том, чтобы найти то, что ты ищешь, а в том, чтобы никогда не прекращать поиски

Так это и могло закончиться. Всего лишь неудачное недельное расследование никому не известной студентки факультета журналистики. Двойка за домашнее задание, которое никак не повлияло бы на мою итоговую оценку по РЖ, как мы называли этот предмет. Но судьбе было угодно, чтобы я обнаружила нечто, что навсегда изменило ход и итоги поисков маленькой Киры Темплтон.

Плач матери навсегда остался в памяти медсестер, пациентов и врачей, которые оказывали ей помощь. Люди здесь привыкли к смерти, к борьбе с болезнью, к тому, как по капле утекает жизнь, но не к этому крику безысходности, не к тому, как надежда в одно мгновение сменяется отчаянием.

Так оно и было на самом деле, во многих случаях, когда горе было ограничено контролируемой средой: расставание, увольнение, неожиданная трагедия. Но ничто не могло сравниться с потерей ребенка, не говоря уже о том, чтобы терять его несколько раз за последние двенадцать лет.

Но шли часы, наступала ночь, лампочки и фонари загорались, чтобы противостоять тьме в сердце Аарона, чей голос превратился теперь в едва слышный душераздирающий шепот.

Как будто девочка, которую я всегда искала, превратилась в снег — не тот, что тает между теплыми пальцами, а тот, что невозможно поймать — черно-белые точки, перескакивающие с одного места на другое. Кира Темплтон потерялась в этом снегу и нуждается в вашей помощи.

Откуда мужчине знать, сколько шляпок нужно женщине?

Репутация Баллентайна как соблазнителя известна всем; впрочем, он последний, кто пытается скрыть свои намерения. Люси подозревала, что это был расчет: так Тристан подстрекал женщин на перевоспитание животворящей любовью; многие из них попали в ловушку, сплетенную из собственных амбиций.

Женщины были готовы наперегонки бежать, лишь бы заполучить хоть немного любви лорда Баллентайна, – от девушки, впервые представленной в свете, до матроны.

Интрижка соседки ее не касается. В меру дерзкая вдова могла втайне позволять себе вольности, на которые ни одна незамужняя женщина не отважится, а судя по тому, что Люси приходилось слышать сквозь общую стену, леди Хенли время от времени кое-что себе позволяла.

На этого человека можно положиться, вручить ему свою судьбу на некоторое время. Оказывается, чтобы доверять мужчине, необязательно любить его.

Его черный приталенный сюртук великолепно сидел на фигуре, обрисовывая на редкость прямые, широкие плечи и тонкую талию. Коротко стриженные светлые волосы казались почти белыми в лучах декабрьского солнца. Он весь был такой суровый и бесцветный, будто сама зима. И, наверное, так же способен заморозить ее насмерть...

А теперь, — сказала леди Люси, — повторю для новых членов нашего общества: есть три правила вручения листовки джентльмену. Первое: определите в толпе влиятельное лицо. Второе: подойдите к нему решительно, но с улыбкой. Третье: такие типы, разумеется, могут почувствовать ваш страх, но обычно они боятся вас еще больше.

По правде говоря, меньше всего на свете ей хотелось снова попасть в неприятности из-за мужчины.

Моя матушка всегда говорит, что маленькие секреты только на пользу браку.

Она всегда питала страсть к фотографии и еще в детстве коллекционировала старинные фотоаппараты. Однако отец предупредил ее, что искусство никогда не платит по счетам, и в итоге убедил дочь поступить в колледж, готовящий медсестер.

Я, конечно же, очень ценю его любовь, но мне необходима еще и честность.

Сад – это проблески триумфов на фоне череды потерь.

Знаешь, ведь у каждого растения есть своя история.

Он заставлял меня улыбаться каждый день, сколько я его знала. Он заставил меня почувствовать себя любимой. Самой любимой. А любить его было... – Она запнулась, подыскивая слова, которые адекватно описали бы ее чувства. – Это было все равно, что стоять в потоке солнечного света, чувствуя, как тебя прогревает насквозь. Это было все равно, что снова и снова выигрывать в лотерею.

Я сделаю все, что могу, – мысленно поклялся Дэн племяннику. – Обещаю. Я всегда буду стараться делать для тебя все, до конца своей и твоей жизни.

Симонову показалось, что есть во всём этом что-то неправильное. Так не должно быть. И в то же время появилось ощущение конца… Да, скоро всё должно завершиться. Закончиться, чтобы он, наконец-то, смог вздохнуть свободно. Это надо было сделать давно…

Михаил услышал, как тяжело, увязая в грязи, автомобиль Машиного друга разворачивался где-то у выезда с территории ущелья на трассу. Он слышал это так отчётливо, буквально чувствовал кожей всё, что происходило там, как будто сам находился в машине рядом с молодым человеком.