— Что за ненормальная жизнь, — усмехнулся я. — Хорошее идет под руку с плохим, а страшные воспоминания соседствуют с прекрасными событиями.

Тебе нравится чувствовать себя несчастным, Кай. Но я не позволю утащить меня за собой.

Мои прежние знания о мире и своем месте в нем рассыпались в прах. И теперь я должен выяснить, каково это — быть мужчиной, без памяти влюбленным в женщину. Человеческим созданием, которое заново познает жизнь во всем ее великолепии и уродстве, ненависти и боли, и лицом к лицу сталкивается с добром и злом, любовью и смертью.

Мой путь лежал к ней. Она будет ждать меня в конце длинной, темной дороги, полной неодолимых преград и, может быть, даже опасностей, но я должен пройти ее. Приложить все силы ради Шарлотты. Все или ничего. Поскольку сама мысль о неудаче и жизни вдали от нее казалась кошмаром. Куда хуже слепоты.

Я влюбился в единственную женщину в мире, которая для меня под запретом.

До сих пор я не понимала смысл фразы «его глаза потемнели», которая встречалась во всех любовных романах. Но сейчас во взгляде Люка светилось неприкрытое желание.

«Левую ногу в стремя, сладкая», – скомандовал он.

— Любовь, желание, вожделение… Они оставили меня. — Давайте я их верну?

Если любовь — это преступление, то мы преступники!

Я знаю, что ты обожаешь любовные романы, в которых нищенки выходят замуж за богатых господ, но это все фантазии! Попробуй побыть рядом с королем. Никогда не знаешь, когда твоя голова может отделиться от тела!

Его преследовало неизбывное одиночество. Он казался сильным и серьезным, а во взгляде его была заключена любовь к одной-единственной женщине.

Соран любила соединять людей, которые не могли быть вместе. Она хотела исполнять желания отчаявшихся влюбленных, пусть даже нарушая закон. Умение понимать и удовлетворять желания людей позволила Соран выжить и даже обогатиться.

В эпоху, когда свободная любовь под запретом, а брак являлся обязательным условием для романтических отношений, запрет имел огромные последствия.

На дворе стоял мрак, такой густой, что сунь в него палец, останешься без пальца

Лечение нашей больной любви, которая каждое утро стареет на год. Так как любовь нельзя вылечить ни в поликлинике, ни в операционной, тем более в условиях войны, я обратилась к опыты целителей

Однажды утром я проснулась от чувства того, что стала внучкой своей души

Нужно вовремя открыть свое прошлое, ведь у него тоже есть свой срок годности и он может истечь...

Сколько бы миров ни существовало, вечно только одно - радость...

Она все чаще мечтала о мужчине, именем которого можно было бы умываться каждое утро

Детектив Сэнфорд встает со своего стула и идет к двери. Затем останавливается и, повернувшись ко мне, мгновение мнется. Я знаю, что ему действительно нужна моя помощь. Бакхед многосложен, хитросплетен, как паутина – с виду она красива, но в ней так легко запутаться. Только пауки знают, как передвигаться по ней, не застревая. А я – паук.

Теперь эти женщины изменят свое мнение и поймут, что я все-таки не такая уж и плохая. Им следует уразуметь, что проще иметь меня на своей стороне, а Кристал нужен кто-то, кто возьмет ее под свое крыло. И этот человек – я. Хотя, разумеется, мое крыло не широкое, белое и мягкое, как у ангела. Скорее это крыло летучей мыши – резвое, темное и скрывающее острые когти.

Он из тех мужчин, которые принимают решения, руководствуясь только разумом – его сердце никогда не играло в этом никакой роли. Брайс подобен ледяной скульптуре, холодной и неподатливой, так что мне придется просто долбить его, осторожно скалывая лед, и либо он снова превратится в того мужчину, который когда-то любил меня, либо будет уничтожен.

Они уничтожали то, что я создала, уничтожали методично. И прежде чем я сумела убедить себя, что это плохая идея, ноги понесли меня в зал. Я схватила со столешницы один из подсвечников, отделанный под мрамор и очень тяжелый. Сделав пару глубоких вдохов, я вышла из санузла, прошла по коридору и вошла в зал. Было темно. Я увидела фигуру мужчины, одетого во все черное. Он громил мой салон.

Это благодаря богатству. Оно позволяет тебе не беспокоиться. Я знаю это. Я выучила этот урок. Потому что было время, когда у меня не было защищенности, которую дают деньги. А до этого было время, когда она у меня была. Говорят, что лучше любить и потерять любовь, чем вовсе никогда не любить… Но с деньгами дело обстоит не так.

Она упомянула какие-то прошлые обиды, но я так и не поняла, что именно Шеннон когда-то сделала не так. По-моему, во всей этой истории Шеннон жертва. Мне это не нравилось, и я осознавала, что приложила к этому руку. Я не была знакома с Шеннон, но этого и не требовалось, чтобы понимать, что с моей стороны было дурно уводить у нее мужа.

Матрона — это утешитель. Матронушка — в сердце «красной» Москвы была, как в сердце нового Вавилона.

Не нужно бояться Богу надоесть. Может быть, даже именно надоедливость будет залогом того, что вы будете услышаны.

В Святом Писании говорится, что Иисус знает все наши мысли и слова, которые мы хотим сказать Ему в молитве, наперед.

Исаия пророчествовал о том, что будет у людей новое имя. Имя во спасение. Это новое имя — христианин. Мы носим имя Иисуса Христа на себе и призываем Его имя для спасения души своей.

Все мелкие надобности им предлагали оплатить на месте. Получался этакий бордельный маркетплейс: «бабочки» смотрели каталоги или просто составляли списки необходимого, и хозяйка удовлетворяла их просьбы. Конечно, не бесплатно. А часто и «в долг», если иная проститутка оказывалась в стесненном положении. Это тоже становилось дополнительным фактором затягивания женщин в паутину публичного дома.

Чтобы открыть публичный дом, требовалось разрешение от полиции. Запрещалось делать это на улицах, где располагались церкви, вблизи учебных или воспитательных заведений. Расстояние в 150 саженей вымеряли тщательно, но нарушения все равно бывали!

В царствование Елизаветы Петровны удалось вскрыть одну из самых глубоких «язв» Петербурга — дом терпимости под руководством Анны-Кунигунды, или, попросту говоря, Дрезденши. Жизнь этой женщины была похожа на авантюрный роман, а вот финал — как довольно часто происходило с авантюристками — оказался весьма неприглядным.

– Кто вы такой, чтобы сомневаться в любви? – Бог, Персефона.

Никто не молится богу мертвых, миледи, а когда кто-то это все-таки делает, уже слишком поздно.

Он был приключением, которого она страстно желала. Соблазном, который мечтала испытать. Грехом, который хотела совершить.

Худшее заключалось в том, что какая-то ее часть хотела броситься обратно в клуб, найти его и потребовать урока по анатомии его тела.

Любовь – эгоистичная причина вернуть мертвого к жизни.

Как она могла желать его? Он представлял собой полную противоположность всему тому, о чем она мечтала всю свою жизнь. Он был ее тюремщиком, в то время как она жаждала свободы.

Хоторны никогда не выдают своих тайн.

Его собственный мир только что разлетелся вдребезги из-за новости об отце — а он всё равно думает обо мне.

Может, именно поэтому мы уже который день ломаем себе головы и не можем найти ответ. Потому что это не игра. Пока что. У игр есть правила. И победитель.

Мне вообще ни о чем не хотелось думать, поэтому я поцеловала парня, стоящего передо мной. На этот раз поцелуй не был ни грубым, ни торопливым. Он был неспешным, ласковым, пугающим, безупречным. Впервые за всю свою жизнь я не чувствовала одиночества.

Позволь посвятить тебя в одну фамильную тайну Хоторнов, Наследница: победа важнее любых правил.

Прюсик взяла с ночного столика флакон с амулетом. Какое значение может иметь артефакт с Новой Гвинеи для убийцы, сеющего смерть в лесах Индианы, потрошащего тела так, как это делал бы член клана га-бонг, а потом засовывающего им в горло каменный амулет? Уж не дух ли га-бонг вселился в какого-то сумасшедшего, сбежавшего из психушки? Конечно, нет.

Правую руку Прюсик словно магнитом потянуло к багрово-черному разрезу, идущему от нижнего левого ребра к тазовому поясу. Рука в перчатке скользнула в брюшную полость. Капли пота скатились по вискам и лбу на защитные пластиковые очки. Проникнув через брюшину в грудную клетку, она не обнаружила ни сердца, ни легких – ничего, кроме нескольких дубовых листьев.

Живот скрутило так, что он уже не знал, сможет ли удержаться. Позыв усиливался. Внутри него разрасталась огромная, незаполненная пустота. В последние дни боли становились нестерпимыми. Он просунул руку в окно грузовика, взял почти пустой термос, перевернул его и выпил все до капли. Ему так не хватало юных голосов. Мучительно не хватало.

Как она выжила? Рана была довольно глубокой, но плоть выстояла, и жизненно важные органы остались нетронутыми. Рана не инфицировалась. Она не утонула. Ее телесные жидкости не выпил кровожадный га-бонг, их не использовали в каком-нибудь древнем ритуале, призванном поддерживать гендерный баланс, или как-то еще в соответствии с неведомым замыслом охотника в маске из перьев райской птицы.

Прямо перед глазами возникло лицо девушки и ее открытый в пронзительном крике рот – он попятился и упал на пустой стул. Включившаяся в голове высокоскоростная камера швырнула его в сцену погони, и он петлял на бегу между дубами в хмурой роще под непрекращающиеся крики. Черт! Прописанные доктором таблетки остались в бардачке грузовика, на котором он ездил в Кроссхейвен.

– Ему нравятся ручьи, заводи. – Прюсик закрыла ручку колпачком и повернулась лицом к залу. – Чтобы потом отмыться, очиститься. Говорят, это дар, когда человек знает, как быстро найти путь к сердцу девушки, будучи ей незнакомым. Обаяния у него в избытке. Не нападает там, где все просматривается. Это вам не какой-нибудь отморозок. Его жертвы практически не оказывают сопротивления.

«Входная дверь захлопнулась, я слышу шаги Милли по садовой дорожке – энергичные и озлобленные. Да и дверь она могла бы притворить тише. Похоже, они с Гэвином опять поссорились, и причина этому – я. Может, и в самом деле имеет смысл съехать?.. Уж лучше одному, чем каждую секунду ощущать себя лишним ртом. А еще лучше, если б меня вообще не было. И вместо меня был кто-то другой…»