— Кто убитый? — спросил Тольятти, склоняясь к трупу. — Это Маурицио Гуччи, — ответил ему один из коллег. Тольятти поднял глаза и насмешливо улыбнулся. — Ну да, а я Валентино, — съязвил он, вспомнив о вечно загорелом, темноволосом модельере из Рима. Имя Гуччи ассоциировалось у него с флорентийским торговым домом, который занимался кожаными изделиями. Откуда взяться Гуччи в миланской конторе?

На несколько минут воцарилась тишина — ее нарушали лишь крики цапель вдалеке и шуршание тростника на ветру. Мимо прошел поезд, до детективов долетело предупреждение о закрытии дверей, а также дребезжание рельсов, когда состав отправился дальше в Мундаку.

Это не просто цветок. Тюльпаны — капризные цветы, особенно в домашних условиях. Я бы очень удивилась, узнав, что любитель мог вырастить цветы подобного качества.

Сестеро наблюдала за своим новым знакомым с растущим любопытством. Скалолазание, татуировки, мифология... Они обменялись лишь парой фраз, а у них уже столько общих увлечений. Но нельзя допустить, чтобы откровенность Рауля затмила ей разум. Незнакомцы в баре не подходят просто так.

— Нет. Ставлю на мужчину. Мы, женщины, не убиваем с такой жестокостью. Мы более утонченные. Наше оружие, к примеру, яд…

Взгляд Санти был прикован к жене - в ее глазах читался невероятный ужас, отражение его собственного. Слишком поздно. Поезд не сможет так резко остановиться. Наталия была обречена.

Это была расправа – другого мнения не было, да и не могло быть. По телевизору передавали соболезнование – погибло шесть человек, еще двое находились в тяжелом состоянии.

Силов выдернул кольцо и со всего маху бросил гранату в кочку за окном. Граната еще не долетела, а Виктор прыжком бросился на землю. Пораженная тишина обрушилась на бывшую ферму грохотом взрыва.

Силов изо всех сил пытался сохранить спокойствие. Самое страшное, что крутилось в его голове мгновенно испарилось – сейчас он сидел перед своими палачами и понимал – все только начинается…

Гений-полуубийца лежал, уткнувшись лицом в подушку – воздуха не хватало. Повернулся, рядом с ним лежала грудь Лизы, прикрытая рубашкой. Силов, расстегнув пуговицы, открыл ее. Лиза не шелохнулась.

В песочнице валялся красный шарф. Рядом с ним лежал тот самый мужчина. Голова была размозжена до неузнаваемости. Труба, которая прекратила ад Николая и жизнь владельца шарфа, валялась рядом.

Какой-то шум и крик разрезал ночь – голос мужчины не кричал, он орал-визжал. Николай и Виктор оглянулись назад. Тени, прыгающие от света вывесок и одинокого фонаря – все, что можно увидеть.

Еще вчера она и представить не могла, что будет искать помощи у ночного кошмара. Сегодня смотрела на него с надеждой.

Маня лепила голограмму долго и вдохновенно — благо образцов в Контактоне было предостаточно. Начиналось все с зеркала. Маня отражалась в нем по плечи — в грубой черной повязке на глазах (крашеная мешковина, специально разрезанная рвущими ткань тупыми ножницами), с голой шеей. Голая шея — это суперсексуально: такими девушек не видит почти никто.

Лайфхак номер один — быстро поднять социальный индекс проще всего, вознегодовав, когда рядом скажут ГШ-слово. С этого скоморохи, в общем, и живут. В социальном плане им терять нечего. Споют, выдадут ГШ-слово в разных расфасовках, послушают молча, как их кроют, подберут жратву из грязи — и в лес.

Сильна ты, Русь, сказали вожди — сколько вороги ни напечатают зеленых фантиков, все их заработаем честным трудом, так что у нас этих фантиков поболее чем у них станет! И пошла Русь за мудрыми вождями, и набрала много-много фантиков, да вороги догадались, к чему дело идет — и поймали Русь в сеть.

Скоморохов было трое: немолодые, с помятыми похмельными лицами, в одинаковых военных полушубках из синтетического меха — без погон, зато с настоящими дырочками от пуль. Купили, скорей всего, у кочевых. Или тартарены так расплатились за выступление. Старший из скоморохов, здоровый детина с цыганистыми усами, действительно походил в этом наряде на военного.

— Все мальчики и девочки в наше время влюблены первым делом в деньги, и это нормально, — сказал он, протягивая Мане фальшивый электронный букет (растворившийся в пространстве, достигнув ее предполагаемой руки). — У тебя будет много поклонников и поклонниц, Маня. Как не полюбить существо, фонетически совпадающее с сердцем всемирного либидо…

Когда маленькая Маня гостила на ферме у тетки, она часто ходила сюда с ребятами бросать вниз бутылки и камни. На краю шахты было почти так же страшно, как на верхушке заброшенного ветряка. Шахта была как бы ветряком со знаком минус.

Слушай, я тоже думал, что парни прикалываются. Месяц не притрагивался к книге, которую мне дали. Но клянусь тебе — мы все тебе клянемся — это работает. Книжный клуб — не только про книги. Это братство, приятель.

Надрался и оброс, как Эд Ширан. Не дай бог запоет.

Вряд ли женщины не видят разницы между реальностью и фантазией. Ведь мужчины, читающие детективы и триллеры, не становятся серийными убийцами. Тогда с чего вдруг после фильма девочка решит, что ради любви нужно превращаться из русалки в человека?

Если хочешь наладить отношения с Теей, выясни, чего ей не хватает, что у нее болит. И постарайся унять эту боль, делай все, чтобы она утихла. Так ты скажешь ей: «Я тебя люблю».

– Жизненный опыт, все наши прошлые поступки влияют на будущее. Вот в любовных романах как? Все нити всегда тянутся в прошлое. – Да мало ли что там в романах! Речь обо мне, о реальной жизни, а не о книжных выдумках! – А в жизни действуют те же принципы. Поэтому люди и читают книги.

Мы, мужчины, идиоты. Жалуемся, что женщины такие загадочные, головы у них забиты всякой хренью, никогда не разберешь, чего они хотят. И если не пытаться их понять, полная задница в отношениях гарантирована. Главная-то проблема в нас. Мы считаем, что теплые, душевные отношения целиком зависят от женщин, а потом удивляемся, почему жены вдруг от нас уходят.

У нас было прекрасное лето. Лучше, чем я могла пожелать. Но никто не говорил, что так будет вечно. Ничто не вечно. Иногда самые важные люди просто исчезают из твоей жизни, независимо от того, как отчаянно ты хочешь их удержать.

Разве не странно: мир просто продолжает вращаться, когда моя жизнь внезапно остановилась?

— Я бы соврал, если бы сказал, что случившееся не имеет значения, или что я не волнуюсь за тебя. Но, Хейли… ты здесь. И даже если все вокруг — один чертов хаос — только это и имеет значение. Хорошо? То, что ты сейчас здесь, — единственное, что для меня имеет значение.

Самое тяжелое испытание в жизни — быть собой, когда весь мир и все вокруг пытаются сделать тебя обычным.

Меня предавали и прежде, предавал и я. Так уж устроен мир, когда ты живешь среди капризных бессмертных созданий и мастеров иллюзий, кружащих поблизости, словно мухи.

Все его нутро заполняет голод. Не тот голод, который он привык испытывать, а всепоглощающая, всеобъемлющая пустота. Ноющая боль стискивает его мертвое сердце, и волна этой кровавой жажды бежит по венам. Голод пронзает его желудок, точно когти хищника, смыкающиеся на своей жертве.

В конце концов красота, которой мы обладаем, создана для того, чтобы ей восхищались. В этом заключалась одна из причин, по которой вампиры были такими опасными хищниками... Невероятной красотой они заманивали жертв в свои объятия, который становились для них последними.

Этим танцем она застала меня врасплох – и не только из-за того, как она выглядела. Дело было в том, как она меняла людей вокруг: ее улыбка словно озаряла танцующих с ней, заставляла и мужчин, и женщин, кружащих рядом, смеяться и радоваться, забывая о невзгодах.

Неделю спустя слово «любовь» поселилось в моих мыслях, отказываясь их покидать. Я его игнорировал. Я считал себя слишком уставшим от этого мира, чтобы попасться в капкан глупой юношеской любви. Как я же был неправ. И моя ошибка обратилась катастрофой. Однако теперь все это не имеет значения. Ибо наша история вовсе не о любви.

Адель вспомнила своих соседей из самолета, мистера и миссис Смит. Такую любовь она видела впервые и думала, что она в единственном экземпляре, но, видимо, нет. Значит, любовь существует у многих.

Она разрыдалась, когда села в машину. Сидела в ней до тех пор, пока слезы не высохли сами. Она смотрела на выход, мечтая, чтобы Марко передумал и вернулся обратно к ней. Но его не было. Он улетел.

Авиация — это неземное место, лишенное мирской суеты, где действуют свои законы и порядки. Где всем правит экипаж, а во главе стоит капитан.

— Дорогая моя, вам нужно как следует выспаться. Сон лечит! А Рим... Рим – вечный город, он вас покорно будет ждать.

Нет в мире ничего лучше ярко-белой страницы с голубыми линиями и запаха только что заточенного карандаша.

Я знаю, что стоит мне захотеть, и я смогу написать что угодно.

Может, где-то и есть другой Нью-Йорк, о котором столько говорят южане. Может, там и в самом деле деньги падают с неба, а тротуары усеяны бриллиантами. Здесь же все напоминает дурной сон...

Эту книгу я посвящаю своим родным: ушедшим, ныне живущим и еще не родившимся.

Я родилась в Огайо, но истории Южной Каролины, словно реки, бегут по моим венам.

Жизнь без мечты - как без полета птица, сломавшая крыло.

Он вошел в зал с цветами, чему я не удивилась. На сей раз это был небольшой, едва распустившийся ирис в цветочном горшке. Роберт сказал, что сам будет о нем заботиться и сделает все, чтобы цветок расцвел, а потом станет за ним ухаживать. Я обнаружила в его словах вполне адекватную аналогию с нашим браком – вернее, с тем, что осталось от него в виде рахитичного стебелька.

Я знала, что до захода солнца нахожусь в безопасности. Моя жизнь условно делилась на два разных периода. Первый – дневной, с заботливым, внимательным и романтичным мужем. Второй – ночной, с абсолютно другим человеком.

На «Первом», «Втором» и основных коммерческих телеканалах – ничего, что могло бы меня заинтересовать, не было, но когда я переключился на «ТВН24», то понял, в чем дело. Информация в виде бегущей по желтой полосе строки гласила: «В Ополе после 10 лет поисков обнаружилось тело пропавшей девушки…»

Голова моя слегка кружилась, когда я начал открывать дверь в другую комнату; но это было ничто по сравнению с тем, что я почувствовал, увидев Блица. Он лежал навзничь на окровавленной постели. Одна его рука была безвольно опущена на пол, пустые глаза уставились в потолок, а рот был неестественно широко раскрыт, будто на губах застыл безмолвный крик…

– На тысячу процентов это она, – заключил Блиц. – Стоит, вроде бы, на Краковской, недалеко от «Бабы на быке». И выглядит на несколько лет моложе. – На десять, – произнес я. – Что? – Я сам ее фотографировал. – Как это? Когда? Где? – За несколько дней до исчезновения, но… – Но?.. – Никогда и никому я этот снимок не показывал, не размещал в Сети и даже не говорил, что он у меня есть…

Прокоцкий оторвал взгляд от монитора, глубоко вздохнул и с сочувствием посмотрел на меня. – Вы ведь с тех пор ни с кем не связывались? Так? – Нет, не связывался. Но какое это имеет отношение к делу? – Вам ее по-прежнему не хватает. Это естественно, что… – Вы шутите? – Такое случается… Я указал пальцем на монитор. – Вы видите то же, что и я? – Вижу девушку, похожую на Еву. И это всё, пан Вернер.