– Этот мир полон темных закоулков, куда правоохранителям не дотянуться, – тихо сказал Ду Минцян. – А значит, в нынешнем обществе Эвменидам реально отыщется место.

Визитер, наконец, оглянулся через плечо. Глаза, смутно различимые сквозь темные очки, встретились с глазами Чжун Цзиминя. Какое-то время оба смотрели друг на друга. – Это мой последний патрон, – тихо произнес визитер. – Совершенно верно. Но вы упустили свой шанс его использовать. Визитер сухо улыбнулся. – Меня, знаете, не очень прельщает стрельба по тарелочкам.

– Для меня это вопрос принципа, – мягко произнес голос в наушниках. – Из твоих уст это заявление звучит реально опасно. – Некоторые дела нужно доводить до конца, – произнес преступник с ноткой гордости. – Для моего Наставника это были убийства сержанта Чжэн Хаомина и Дэн Хуа. Что до меня, то мне нужно найти правду о смерти моего отца. И я сделаю это на свой лад, как бы опасно ни было это дело.

Быстрым шагом идя по коридору, Ло Фэй чуть не столкнулся с Цзэн Жихуа. – Начальник Ло! – сходу крикнул тот. – Что стряслось? – Я выяснил, почему Эвменид так интересует это дело! И я знаю, кто он! Глаза у Ло Фэя расширились. Не успел Цзэн Жихуа еще что-то сказать, как тот ухватил его за плечо. – А ну-ка всех ко мне в конференц-зал, живо!

Таращась через ветровое стекло, братец Шэн видел лишь темноту. И тут фары что-то высветили. Все ближе, ближе… Бетон. Спикировав с недостроенной эстакады, машина врезалась колом и смялась в гармошку. Единственный свидетель гибели братца Шэн наблюдал эту сцену в бинокль. После чего с ухмылкой скрылся в ночи.

– Хейзел… – По мере того как он слушал, у него с лица схлынула краска. – Вас понял, – наконец сказал он. – Срочно едем к вам. Окончив разговор, Хейзел обвел взглядом собравшихся. – Два часа назад были обнаружены пять трупов. – Он помолчал. – Полиция Финикса считает, что они принадлежат пропавшим студенткам.

– Тут дело не в том, что ты делаешь, – сказал он. – Дело в том, что ты чувствуешь. – Не понимаю. Как вы можете понять то, что я чувствую? – Могу, – сказал он. – Только это и имеет значение.

Он смягчил свой тон: – Ты должна принимать то, что я тебе предлагаю. В настоящий момент я предлагаю выпить холодной, освежающей воды. – Не понимаю… – Я налью воду себе в рот. А ты выпьешь ее из моих губ. Все ее тело содрогнулось. – Н-нет! Он снова наклонил бутылку, выливая часть воды в отверстие…

– Тут полной уверенности не может быть до тех пор, пока мы не узнаем больше, – сказал Кент. – Возможно, преступник накачивает свои жертвы наркотиками или лишает их способности сопротивляться каким-то другим способом. А может быть, сразу же убивает их. – Или, быть может, он тешит себя фантазиями, будто они втайне его любят, но по какой-то причине не могут открыть свои чувства, – добавил Уэйд.

Нина поняла смысл его слов. Несмотря на все то, что происходило на территории студенческого городка, институт по-прежнему продолжал исследования по заказу различных организаций, в том числе и по государственным контрактам. А тем временем преступник занимался охотой в этих угодьях, богатых добычей. Если его не остановить, молодые девушки будут пропадать и дальше.

Нина перечислила то, на что сразу обратила внимание: – Все они учились в ведущем техническом институте, то есть они умные. Все они первокурсницы в возрасте от восемнадцати до двадцати трех лет. Все они белые женщины. – Ты упускаешь самое очевидное, Геррера. Раз никто больше не хочет это говорить, скажу я. – Она указала на фотографии, сопровождающие имена. – Все эти молодые женщины красивы.

Что бы я ни сказала, он будет стоять на своем. Он пообещал Патрику, что позаботится обо мне, точнее, о моем отъезде, если я решу вернуться. Я вижу это по глазам. Они погубят его.

Прошло так много времени, а душа до сих пор оголена, как плоть, с которой содрали кожу. Это ненормально — скорбеть так долго. Значит ли это, что я ненормальная?

В английском существует множество простых слов: дорога, машина, дерево, стол, стул. «Папа» в их число не входит — оно острое, как бритва, и тяжелое, как топор. Оно убьет меня, если я произнесу его. Оно убивает меня, когда я думаю о Патрике.

Глядя на то, как мы похожи в нашей аскетичности и пристойности, мне начинает казаться, что мы все герои никому не известной антиутопии.

Я не верю в церковь: в пожертвования и индульгенции, в молитвы и службы, в священников и монахов. Но мне искренне хочется верить в то, что где-то есть что-то величественнее, духовнее нас, то, что может помочь нам, несмотря ни на что, оставаться людьми, при этом не лишая свободы выбора.

Вера – не средство порабощения, не право людей в чёрных простых одеяниях навязать своё мнение. Вера – это свобода. Вера – это надежда. Так я это вижу. Другие – нет…

Они захлебывались кашлем, как недоутопленники, которых еле успели выловить из воды. Пелена прошлого спала, и перед ними возникло знакомое помещение. Ребята оказались все в той же уютной комнате. Ни сырой земли, ни трупов здесь не было. Испытание на собственной шкуре безумия и трагедии трехлетней давности заняло всего-навсего десять минут.

Один из них определенно врал. Девушке очень хотелось верить мишке, который все это время был рядом, но она все равно сомневалась. Да, он несколько раз спас ее. Но что тогда она видит перед собой сейчас?

У Тоха началась мигрень, такая сильная, что казалось, будто кто-то протыкает виски иглой; а вместе с ней накатила и тошнота. В тот же миг плюшевый медведь, который притащил парня в это место, приблизился своей мордой к его лицу. И прошептал то, что Тоха не хотелось слышать ни за что на свете: – Какой же ты слабак все-таки. Не сон это.

Хваён была права. За те две минуты, что Тоха пришивал медведю глаз, он испытал странное чувство удовлетворения. Вот каково это – с помощью иголки с ниткой сделать чье-то существование полноценным. Чувство, которое возникает, когда тянешь за иголку и тонкая нить проходит сквозь ткань, оказалось ужасно приятным. Как и говорила Хваён, разум Тоха действительно очистился.

Тогда мальчик просидел в ванной целые сутки. Двадцать четыре часа он ощущал и как десять минут, и как десять лет одновременно. Сопровождаемый тонущими в темноте стонами, он блуждал по ночному кошмару. Пока родители отходили в мир иной, рядом с ним оставался только ничтожный, по мнению отца, комочек шерсти.

Лицо в зеркале напоминало Хан Тохёна и вместе с тем – Хан Тоха. Однако это было совершенно неважно. Тохёну, чье место украли, полагалось лишь сочувствие. Мертвым ведь слова не дают. Поэтому Тоха не жалел, что выжил. Он обошел Тохёна хотя бы в том, что он жив. Первая и последняя его победа. Но победа безоговорочная.

Сейчас на мое сердце села птица, и я чувствовала, как она хлопала крыльями между моих ребер.

Ляль, я не могу представить, чтобы Каран сказал: «Пойдешь со мной на свидание?» Он с большей вероятностью поцелует тебя в лоб и произнесет: «Ты моя законная жена».

— Какого цвета твои глаза? — спросил он тихо. — Голубые. Каран мотнул головой, как бы говоря «нет». — Нет, они не просто голубые, — сказав это, он еще ближе придвинулся ко мне, словно всерьез попытался разобрать их цвет. — Это какой-то особенный оттенок синего? Я вижу такие в первый раз. — Мой отец, — начала я, облизывая пересохшие губы, — мой отец говорил, что они цвета океана.

Прошлое иногда предстает чередой счастливых воспоминаний, а иногда вызывает лишь горькую улыбку сожаления. Некоторые события из прошлого нельзя облечь в одно слово… Но оно вызывает неизлечимую тревогу внутри. Внезапно перехватывает горло, ты не можешь дышать и кажется, что ты умираешь. Но в этом и проблема; «ты думаешь, что умираешь, хотя на самом деле продолжаешь жить».

Это так круто и одновременно волнительно – кокетничать в переписке с парнем, который тебе небезразличен.

Люди не придают значения вовремя сказанным нужным словам.

Мир — не черно-белый, а люди не роботы. Всегда можно оступиться, наломать дров, обидеть, сожалеть, просить прощения, простить... А еще влюбиться и стать лучше.

Как здорово, что у каждого из нас есть свои заморочки, которые делают нас счастливыми. Мы ведь состоим из них – таких вот тараканов в голове, мечтаний, планов, фантазий, желаний, предпочтений. И когда что-нибудь задуманное осуществляется – мы становимся теплыми и радостными…

Счастье - это когда тебя понимают.

О чувствах говорить сложнее всего.

Если бы какой-то раманист подслушал наши разговоры и издал их, то читатели его рамана непременно усомнились бы в собственной реальности и, в свою очередь, подумали бы – а вдруг и мы только персонажи рамана?

Твой вопрос тому подтверждение. Быть или не быть? – как сказал Гамлет, один из тех, кто выдумал Шекспира.

Мы, люди, не подвержены ни великим страданиям, ни великим радостям, потому что те приходят к нам, окутанные густым туманом мелких событий. А жизнь – это именно туман. Туманность.

Не думаете же вы, дружище Мигель, что ни один вымышленный персонаж, как вы меня величаете, никогда прежде не убивал того, кто якобы вызвал его к жизни своим воображением?

Когда человек спит и видит сон, что реальней: он-сновидец или само сновидение?

Сон в одиночку – это иллюзия, призрак; сон вдвоем – это уже правда, это реальность. Что же еще реальный мир, как не сон, который видим мы все, сон, общий для всех?

"Мне кажется, я отлично проведу время со своим тайным парнем и мужем".

"— Куда ты пошла? — Переодеваться, — говорит она, вопросительно сведя брови. Я мотаю головой. — Никуда ты не пойдешь, пока я не поцелую свою невесту".

"— Как сильно ты ее хочешь? — спрашиваю я. — Больше всего, — отвечает он. — Я тоже".

Знаете, когда женщина крайне внимательно внимает словам супруга? Это случается тогда, когда ее верный спутник жизни запирается в ванной и начинает шепотом говорить с кем-то по телефону.

- Знаешь, думаю, надо любить тех, кто неожиданно пришел в твою жизнь, даже котов, потому что неожиданностей не случается, ничто не происходит просто так. Вдруг эти животные - наши ангелы-хранители?