Ее никогда не целовали, не ценили и не любили, как в книгах. Впрочем, в каком-то смысле ее любили. Нори крепко держалась за эту мысль, цепляясь за маленькое теплое чувство. Она перебрала каждое счастливое воспоминание, которое сумела найти. Это была ее броня.

Она была на седьмом небе от счастья, что у нее теперь есть аники, и отодвинула остальное в сторону. Потому что каким-то образом понимала: как только этот разговор состоится, все изменится навсегда.

Однажды Нори прочитала в учебнике о гравитационном притяжении. В то время она мало что поняла, однако ухватила основной принцип: малое вращается вокруг большого. Земля вращается вокруг солнца. Луна вращается вокруг Земли. Великой иерархии существования.

Пообещай мне, что станешь во всем повиноваться. Не задавай вопросов. Не спорь. Не противься. Не думай, если эти мысли приведут тебя туда, куда не следует. Только улыбайся и делай что велено. Важнее послушания лишь твоя жизнь. Лишь воздух, которым ты дышишь. Обещай.

Мать редко брала ее с собой, и что-то внутри подсказывало: там ее ждет то, что ей не понравится.

Теперь, по прошествии времени, я осознаю последствия своей просьбы, ставшей еще одним звеном в бесчисленной череде заблуждений и ужасов, о которых говорил Гектор дель Кастильо. Той самой, которая порождала нескончаемую цепочку насилия, восходящую, по словам моего друга-историка, к палеолиту. Но тогда я этого не знал, да и знать не мог.

– А откуда такой вопрос? При чем тут сожжение? Гектор снова встал. Его беспокойство передалось и мне. – Потому что в этом случае речь идет о кельтской Тройной Смерти, первоначально именуемой threefold death: утопить жертву, повесить ее и сжечь – иногда порядок варьируется.

– Я все прекрасно понимаю; можете рассчитывать на мое благоразумие. Так для чего они использовали котел? – внезапно спросил он, ожидая ответа с явным нетерпением. – Неужели для водного ритуала? – Что, простите? – переспросила Эсти. – Я спрашиваю, не использовался ли котел в ритуале, связанном с водой.

Затем Альба прочитала отчет вслух, а остальные внимательно слушали. В другое время рассуждения о кельтских обрядах заставили бы нас вытаращить глаза, но, после недавнего дела с эгускилорами, тисовым ядом и дольменами, женщина, подвешенная на дереве и частично погруженная в бронзовый кельтский котел, не казалась нам чем-то из ряда вон выходящим.

Она была права – сцена слишком сложна для обычного убийства. Слишком странный способ покончить с человеком. Казалось, мы вошли в туннель Сан-Адриан, а вышли через временной туннель, оказавшись в другой эпохе, где ритуал имел не меньшее значение, чем сам факт умерщвления. Перед нами было что-то вневременное, анахроничное.

Я задумчиво смотрел на мертвую, которая когда-то была моей девушкой, моей первой любовью… Я не сводил с нее глаз, несмотря на то, что она была привязана за ноги и висела вниз головой, с ее длинных черных волос – все еще влажные пряди касались каменистой почвы. Глаза тоже были открыты. Она не закрыла их, когда умирала, хотя голова ее находилась в бронзовом котле с водой.

Нам не дано знать, что у похитителя на уме, но ключ к любому журналистскому расследованию не в том, чтобы найти то, что ты ищешь, а в том, чтобы никогда не прекращать поиски

Так это и могло закончиться. Всего лишь неудачное недельное расследование никому не известной студентки факультета журналистики. Двойка за домашнее задание, которое никак не повлияло бы на мою итоговую оценку по РЖ, как мы называли этот предмет. Но судьбе было угодно, чтобы я обнаружила нечто, что навсегда изменило ход и итоги поисков маленькой Киры Темплтон.

Плач матери навсегда остался в памяти медсестер, пациентов и врачей, которые оказывали ей помощь. Люди здесь привыкли к смерти, к борьбе с болезнью, к тому, как по капле утекает жизнь, но не к этому крику безысходности, не к тому, как надежда в одно мгновение сменяется отчаянием.

Так оно и было на самом деле, во многих случаях, когда горе было ограничено контролируемой средой: расставание, увольнение, неожиданная трагедия. Но ничто не могло сравниться с потерей ребенка, не говоря уже о том, чтобы терять его несколько раз за последние двенадцать лет.

Но шли часы, наступала ночь, лампочки и фонари загорались, чтобы противостоять тьме в сердце Аарона, чей голос превратился теперь в едва слышный душераздирающий шепот.

Как будто девочка, которую я всегда искала, превратилась в снег — не тот, что тает между теплыми пальцами, а тот, что невозможно поймать — черно-белые точки, перескакивающие с одного места на другое. Кира Темплтон потерялась в этом снегу и нуждается в вашей помощи.

Вышло совсем не так – но что конкретно при этом творилось, надо долго расписывать в красках, так что, пожалуй, придержу наиболее шокирующие подробности до очередного такого вот лирического отступления. Про ножи, маски и больницу. Про заговор с целью убить меня. Вам наверняка не захочется это пропустить. Следите за следующими выпусками.

Я пыталась нащупать тангенту рации и при этом крепко прижимала руки к шее Джонно. Эти дурацкие перчатки, скользкие от крови, и его рубашка изменили цвет. Что-то орала насчет «скорой» и что-то шептала Джонно. Просила его не двигаться, держаться. Чувствовала, как его ноги барабанят по ковру под нами, и понимала, что лишь зря трачу время. Зная, что обоих нас уже нет.

Помимо патологического страха оказаться вторым в очереди за чем угодно, объяснила я, у Грэма есть еще один бзик: насчет того, что за ним постоянно наблюдают. – Обычно он проделывает это сразу после еды, – сообщила я. – При помощи того, что осталось на тарелке. Залезает на стул и размазывает объедки по объективам камер: овсянку, пудинг – короче, все, что оказалось под рукой.

Тим уже перелистывал страницы блокнота. – Не помню, когда в последний раз видел тебя такой энергичной и заведенной, – заметил он. – Убийства всегда меня заводят, – ответила я. – Вдобавок, в последнее время я была паинькой, и мне урезали дозу регулятора настроения.

Надеюсь, вы меня поймете: когда тут никого не убивают, в этом месте можно реально сдохнуть со скуки.

А вот вы… Вы – это вы, когда вы трезвы как стеклышко, или же настоящий «вы» выходит наружу порезвиться только после стаканчика-другого? Может, вам стоит подумать на этот счет, прежде чем судить меня или кого-либо из тех, кто сидит там же, где и я, раз уж на то пошло. Вот и все, что я хочу сказать. А раз уж об этом зашла речь… приветик, дамочки!

На этого человека можно положиться, вручить ему свою судьбу на некоторое время. Оказывается, чтобы доверять мужчине, необязательно любить его.

Его черный приталенный сюртук великолепно сидел на фигуре, обрисовывая на редкость прямые, широкие плечи и тонкую талию. Коротко стриженные светлые волосы казались почти белыми в лучах декабрьского солнца. Он весь был такой суровый и бесцветный, будто сама зима. И, наверное, так же способен заморозить ее насмерть...

А теперь, — сказала леди Люси, — повторю для новых членов нашего общества: есть три правила вручения листовки джентльмену. Первое: определите в толпе влиятельное лицо. Второе: подойдите к нему решительно, но с улыбкой. Третье: такие типы, разумеется, могут почувствовать ваш страх, но обычно они боятся вас еще больше.

По правде говоря, меньше всего на свете ей хотелось снова попасть в неприятности из-за мужчины.

Моя матушка всегда говорит, что маленькие секреты только на пользу браку.

Она всегда питала страсть к фотографии и еще в детстве коллекционировала старинные фотоаппараты. Однако отец предупредил ее, что искусство никогда не платит по счетам, и в итоге убедил дочь поступить в колледж, готовящий медсестер.

Я, конечно же, очень ценю его любовь, но мне необходима еще и честность.

Сад – это проблески триумфов на фоне череды потерь.

Знаешь, ведь у каждого растения есть своя история.

Симонову показалось, что есть во всём этом что-то неправильное. Так не должно быть. И в то же время появилось ощущение конца… Да, скоро всё должно завершиться. Закончиться, чтобы он, наконец-то, смог вздохнуть свободно. Это надо было сделать давно…

Михаил услышал, как тяжело, увязая в грязи, автомобиль Машиного друга разворачивался где-то у выезда с территории ущелья на трассу. Он слышал это так отчётливо, буквально чувствовал кожей всё, что происходило там, как будто сам находился в машине рядом с молодым человеком.

Послушайте, пока не закончится дождь и дорога хоть немного не подсохнет, проезд на гору невозможен! Вам необходимо возвратиться назад на базу и укрыться там! Скоро ураган стихнет. В Ореховой роще хороший главный корпус с новой крышей. Если в нём все двери заперты, позвоните мне, я подскажу, как укрыться на территории гаража.

Было что-то общее в том, как Симонов вышагивал в четырёх стенах оперативного штаба, и как тоже самое делала Ольга в своём номере в гостинице. Тот же невидимый режиссер, который раскидывал молнии над городом и смывал осеннюю пыль потоками воды, синхронизировал движения майора и психолога в разных концах города.

Казалось, в момент, когда погода на улице не предвещала ничего хорошего, в этой огромной и слегка зловещей комнате должны были царить суета и нервное напряжение. Однако всё было совсем наоборот. Единственный сотрудник – молодой лейтенант в форме без кителя – чуть согнувшись, молча жестикулировал у окна, выходившего на улицу.

«Это единственный путь! Я здесь, я на мосту! Тот берег… уже близко… я вижу его…» - «Маша, остановитесь! Стойте!!!!!! Туда нельзя!!!!!! На той стороне… нет выхода!!!!»

Ты половина моей собственной души.

Любовь приходит и уходит, как солнце встает и садится. — Осторожно выдохнув, пояснил Халид. — Например, один день кто-то боготворит зеленый цвет, только чтобы назавтра объявить новой страстью оттенок синего. — Значит, ты намереваешься пройти по жизни, ни к кому не испытывая теплых чувств? И ценя только вещи? — горько рассмеялась Шахразада, и эта горечь бередила рану в сердце.

Любовь — лишь слабая тень того, что я испытываю.

Я люблю тебя, тысячу раз люблю! И никогда не стану просить за это прощения.

Сотня жизней за одну отнятую. По одной жизни на каждый рассвет. Пропустишь хоть утро, и я заберу все твои мечты. Заберу твой город.

Просто иногда так хочется иметь рядом человека, на которого можно опереться.

– Вот вы всегда говорите о том, что в любовных романах феминистские темы... Но что феминистского в том, что женщина не имеет права голоса в принятии решений о своей собственной безопасности? – Они сейчас делают то, что для нее лучше всего. – А кто он такой, чтобы решать, что для нее лучше? – Но в этом суть книги, – возразил Мак. – Они должны научиться доверять друг другу.

Несчастную жену Мак вычислил бы в любой толпе. Натянутая улыбка. Раздраженный, но полный смутных желаний взгляд. Скорбно опущенная голова, руки, теребящие салфетку на коленях. А в это время муж стоит в двух шагах от нее и болтает с приятелями, даже не подозревая, что еще один бокал вина – и женщина, которую он обещал любить и лелеять, покинет его навсегда. Господи, мужчины такие идиоты.

Мак нашел любимого автора и взял с полки ее последнюю книгу. «Защитник». Авантюрный роман про агента Секретной службы и дочь президента. Маку нравилось сочетание приключений и романтики, и особенно он любил сюжеты типа «от ненависти до любви». Было что-то завораживающее в такой истории, когда два человека вдруг обнаруживают, что их противоречия делают их идеальной парой.

– Подскажите, пожалуйста, где тут у вас находится секция с книгами о любви? – Вам про брак и самопомощь? – Нет. – Вы, парни, ищете любовные романы? – Именно. – Не припомню, чтобы мужчины интересовались любовными романами. – А нас таких много.

За три года их книжный клуб ни разу не вышел из тени. Они читали тайно. Их было десять: профессиональные спортсмены, городские чиновники, технари-гении и владельцы бизнеса. Сам Мак владел несколькими барами и ночными клубами Нэшвилла. Всех членов клуба объединяла любовь к книгам, которая сделала их лучше как мужчин, как любовников, как мужей. Что касалось последнего пункта – за исключением Мака.

За отношения! За исцеление тех, кто столкнулся с трудностями. И за надежду для тех, у кого еще все впереди.