Наверняка дело в Брендане: с ним я чувствую себя непобедимой, он заставляет меня верить, что все возможно.

— Я так больше не могу. — Чего не можешь? — Быть с тобой. Я больше не могу, только не на расстоянии.

— Иногда люди просто не подходят друг другу, — говорит он. — Это не значит, что кто-то из них недостаточно хорош.

Ты сделана не из нежности, а из ушибов. Видела ли ты в своей жизни что-нибудь красивее синяка, похожего на цветок?

Гордость — опасная броня: чем дольше носишь, тем труднее ее снять.

Любопытство ведет к путанице в мыслях, а влечение — к обману.

Ты самое прекрасное бедствие, какое я когда-либо видел.

Жизнь — театральная постановка, пьеса в пяти действиях. Осталось только понять, трагедия это или комедия.

Сухарков умер относительно недавно, снег еще стаивал с его лица, оставляя на нем смешанные с кровью капли. Нос распухший после удара, губа разбита, на щеке ссадина, над глазом шишка, не успевшая растечься в синяк, хотя уже и потемневшая.

Промахнись Лика, киллер бы успел нажать на спусковой крючок, а потом бы уже занялся ею. Так что винить ее не в чем. – Это же будет как превышение пределов самообороны? – робко спросила девушка.

Малахов приготовился умереть, но в темноте за его уже почти состоявшимся убийцей мелькнула быстрая тень. Послышался звук удара, что-то хрустнуло, треснуло, хлюпнуло, и бородач стал падать, разжимая руки. Пистолет с глухим стуком упал на асфальт.

Труп нашли метрах в ста от брошенной «Мазды». Течение прибило тело к берегу, там оно зацепилось за корягу. Труп мог бы и не всплыть, хорошо, что Максим обратился за помощью к водолазам.

Широка река, а вода холодная просто жуть. Искать утопленника в таких условиях - дело сложное, а ждать, когда тело всплывет − безнадежное. В холодной воде труп разлагается дольше, чем в теплой, может пройти месяц, а то и больше, прежде чем трупные газы вытолкнут его на поверхность.

Берег низкий, пологий, удобный для купания, возможно, в летнее время это место использовалось как пляж. В двух-трех километрах вверх по реке дымил и шумел горно-обогатительный комбинат, где работала пропавшая Сухаркова.

А в эфире скрипел диван, раздавались охи, вздохи, полезной информации - ноль, один голый разврат. Гость на самом деле мог, причем долго. Максим за это время успел войти в базу, пробить владельца «Гранд Чероки», который стоял у «пятьдесят шестого» дома.

Малахов, может, и начальник районного отдела, но в душе как был, так и остался опером. И ничуть не потерял интерес к своей работе. И охотничий азарт в нем не остыл. Возможно, он выйдет на след преступника еще раньше, чем его помощники.

Впрочем, он мог и не спрашивать, странгуляционная борозда просматривалась отчетливо. Драбова душили старательно, петлю на его шее затянули основательно. Или удавку. Из веревки, на конце которой потом затянули петлю. Возможно, для антуража.

Максим уже собирался уходить, когда в проеме открытой калитки появилась знойная женщина лет сорока, в легком плащике поверх длинного платья. Все в ней пышное – и прическа, и формы, и грудь.

Малахов набрал номер полиции. Представляться не стал, просто сообщил о трупе с признаками насильственной смерти, объяснил, как проехать к месту. На просьбу дежурного представиться, назвал первую же пришедшую на ум фамилию.

Увы, Артем не ошибся, по реке действительно плыл покойник. Черные волосы, синяя кожа, жуткие трупные пятна, джинсовая куртка, на шее петля с обрезанной веревкой.

– Фанаты, – попытался разрядить обстановку Алекс, – Вы дарите нам вашу любовь, заставляете почувствовать себя нужными и творить для вас. Без вашей поддержки и любви мы бы не добились ничего. Спасибо вам!

Мягкость губ Наташи пьянила больше вкуса шампанского на её губах, и он безумно хотел целовать её всю ночь напролёт.

Не светофор отсчитывал секунды до нашей встречи, а биение моего сердца. Через восемь ударов я была около него.

– В день, когда я узнал её настоящую, всё в моей жизни обрело смысл. Она словно вырвала меня из урагана моей жизни, упорядочила всё, что было в дикой суматохе после её прихода в моё сердце. Словно весь мир заиграл яркими красками, которые она щедро протянула мне с предложением разукрасить холст жизни вместе.

– Знаешь, когда я его увидела, мне показалось, что все мои стены он разрушил одним взглядом.

Ваниль всегда твёрдо ассоциировалась у меня с любовью: по моему мнению, если в жизнь добавить слишком много любви, то она вызовет только горечь. Если, наоборот, мало – то придёт разочарование.

Она собрала эту ненависть и спрятала ее в самый дальний ящик сознания. Она понадобится ей позже, в момент слабости. Это будет долгая игра. И в ней важен даже самый первый ход.

…тусканцы верят, будто Бог — это и есть земля, и когда ты умираешь, то просто возвращаешься к Богу. Тогда мне это показалось убедительным.

…отец рассказывал, как они впервые увидели город — с моря, со стороны гавани. «Мы были очень молоды, смутно мечтали о чем-то, но сами не знали о чем», — говорил он. Рен видела, к чему привели их мечтания: к непосильному труду и вечному отсутствию средств к существованию.

Иногда необходимо быть не лучшим в каком-то деле, а первым.

Темнота не длится вечно.

Любовь – это всегда прекрасно.

Все в этой жизни можно пережить. Правда, перед этим хорошенько наревевшись.

Все, что ты называешь минусами, делает тебя особенной.

Никогда не знаешь, кто изменит твою жизнь.

Счастье не прячется, оно всегда рядом. Поджидает у светофора, за углом любимой кофейни или, как в случае с нашими героями, сидит за соседней партой.

Враги, друзья, любовь и ненависть – я испытаю все и благодаря этому вспыхну ярче. Прежде чем умереть, я буду жить.

Космос не прощает ошибок даже тем, кто находится в седле.

Только волку известно, как тяжко придется оленю, когда явится тигр.

Не думай о страхе. Нет – используй его. Как топливо, как гнев. Этот страх ужасен, уродлив, глубок... однако он мой, и больше ничей.

Храбрость не в том, что ты делаешь, а в том, что ты способен выдержать.

Я пытался ловить шайбы, а надо было именно защищать ворота. Как любимую девушку, как родного человека. Не дать никому и ничему нанести удар по ним, стоять до последнего. Именно этот посыл был в словах Палыча тогда, и я реально понял это, только когда влюбился. Это очень иронично, что любовь и спорт так тесно связаны, но именно эта мысль помогла мне начать играть так, как того требовал тренер.

— Кажется, я хочу быть с тобой не только через полгода, но и спустя кучу лет. И кучу жизней. Каждую новую жизнь моя душа будет искать тебя. Я так чувствую. Ты — мое. И я не готов отпускать.

Он появляется сзади меня так резко, что я даже вздрагиваю, обнимает за талию, прижимая меня к себе рукой одним резким движением и, глядя в глаза через зеркало, говорит: — У тебя все получится, Ди. Ты — восхитительная. И уходит. Что…

Я не рву душу еще больше громкими рыданиями, я просто… молчу? И мне достаточно именно этого. Тишины и человека рядом, который поддерживает меня во всем.

Мне плевать, как это звучит, если честно, потому что дрожи в ее голосе столько, что я бы сделал сейчас все, что бы она не попросила. Буквально все. Взорвал бы планету, кажется, если бы нужно было.

Сломал во мне стерву своим этим жестом, а мне делать что теперь? Молча идти? Кошмар какой. Как жить вообще в обществе этих мужчин ненормальных? Эмоциональные качели даже от едва знакомых, голова кругом!

– Доброе! – эхом отозвалась Кристина и потянула руку к моей разбитой скуле. На сей раз я перехватил ее ладошку и прижал к своей щеке. – Ты мой подорожник, – вновь улыбнулся я. – Таких комплиментов мне еще никто не делал, – тихо рассмеялась Кристина. – Расскажешь, как все произошло?

Тут лучшее в мире море и лучшие в мире звезды, понимаешь? Скоро ты сам в этом убедишься. И разве можно променять такое богатство на что-то другое?

– Как бы там ни было, мне бы хотелось стать чьей-то музой, – вдруг важно заявила Женька. – Изменить чью-то жизнь... – Ты-то изменишь, – улыбаясь, пообещал я Женьке. – Будь в этом уверена.