Веки не поднимаются – видимо, залеплены. Лицо тоже прикрыто, однако она каким-то образом видит. Видит – и ужасается. К ней вплотную лежит тело матери, вцепившись в нее мертвыми пальцами. Неподвижные глаза смотрят на Грейс. Голубая радужка окружена налитой кровью склерой, губы синие, рот слегка приоткрыт…

– Это еще не самый страшный ролик. Женщина на шестой койке – серийная убийца. Связывала мужчин и расстреливала практически в упор. Клиент под номером девять совершил террористическую атаку на детскую больницу. А о том, кто лежит на пятнадцатой кровати, лучше не спрашивайте.

Оливер Макинтайр порой задумывался, как воспринимают происходящее его жертвы. Вероятно, считают, что все дело в неадекватности Оливера, в неконтролируемых вспышках гнева или просто в сексуальной одержимости? Да, людям частенько свойственно связывать подобное поведение с потребностью в сексе, однако любой психолог скажет – ничего подобного.

«В последние несколько недель нападения на «Янус» участились: от граффити и разбитых окон протестующие перешли к поджогам и угрозам минирования клиник. Терапия отвращением вызывает серьезные претензии у нескольких общественных движений, некоторые из которых ратуют за ее полный запрет».

Эбигейл передала пару наушников Грейс. Та надвинула их на уши, сделала несколько глубоких вдохов и приняла своего рода оборонительную стойку, словно готовясь отразить удар. – Вот такой у нас процесс. Ждем, пока медикаменты не начнут действовать, а затем демонстрируем преступнику подготовительные ролики. После них начнется настоящее шоу.

Я хотел, как лучше… Боль, которую испытывала Хизер. Я ощущал ее с того самого дня, как мы с ней познакомились. Чувство вины из-за смерти Флоры. Она страдала от приступов депрессии задолго до рождения Итана. Однако не подавала виду – жалела вас, боялась расстроить. Неужели не понимаете?

– Послушай, Джесс, в нашей семье есть такие тайны, которых тебе лучше не касаться. – В каждой семье есть свои тайны. – Но не такие, как у нас.

Вымучиваю из себя обещанные пятьсот слов. Стараюсь писать четко и ясно, без лишней драматизации – чтобы не задеть чувства Марго. Только в одном месте призадумалась: стоит ли упоминать о том, что Хизер ничего не помнит о случившемся в тот день? Ведь в пятницу я была в больнице как друг, а не как журналист. Не предаю ли я их доверие? Впрочем, выбора у меня нет. Я на работе.

Ружья. Они всегда занимали важное место в нашей жизни. Что на ферме в Кенте, что здесь – в Тилби. Мы не боялись их даже в детстве. Отец научил обращаться с ними. Ружья. Сколько вреда они причинили, сколько разрушений… И сейчас, лежа здесь при смерти, я все время думаю, правы ли были наши родители, сделав оружие частью нашей жизни.

– О чем ты только думала, милая? – в который уже раз спрашивает она, не выпуская руку дочери. – Почему ты убила тех двоих?

Если эта женщина, эта убийца, и есть та самая Хизер, которую я когда-то знала, то эта история может помочь моей карьере снова взлететь, а мне – вернуться в строй, перечеркнув случившееся в «Трибьюн». Ведь я многое могу рассказать о Хизер и ее семье. Но хочу ли я этого?

Удар был такой, что, казалось, треснула черепная кость. Но сознание удержалось в голове, впрочем, изрядно поблекло. Падь оврага чернела перед глазами, он устремился в темноту, совершенно не представляя, куда ведет овраг. Кровь заливала лицо, но это не меняло планы.

Мужчина был одет в потертый пиджак в мутную клетку, мятые брюки. Стоптанные ботинки измазаны грязью. Явно не несчастный случай – вся спина была покрыта засохшей кровью. Множественные удары – как минимум с десяток. Били в спину. Кровь текла настолько обильно, что пропитала пиджачную ткань, стекала на землю.

К работе так и не приступили. В дежурке зазвонил телефон, поступило сообщение о новом трупе. Мужчина, весь в крови, координаты – сосновый лес, примыкающий к Лебяжьему озеру.

Во второй комнате картина была не лучше. Квартиранта умерщвляли тем же способом и тем же оружием. Коренастый лысоватый субъект, изрядно за сорок, в одних трусах – видимо, не умер после первого удара, оказывал сопротивление. За что и получил дополнительную порцию.

Старушка в длинной ночной сорочке лежала на кровати, распахнутыми глазами смотрела в потолок. Разметались седые пряди. Морщинистое лицо перекосила судорога. Кровь была повсюду - на сорочке, на полу, пропитала скомканное постельное белье. Били холодным оружием – безжалостно и не особо разбираясь.

Жилец отскочил от стены, как резиновый мячик, снова бросился в бой. Кулак нашел свою цель, противник вскричал, схватился за скулу и рухнул на колени. Попытался подняться, но Павел вывернул руку, швырнул драчуна носом в стену.

– Порадовать нечем, молодые люди. Перелом позвоночника с повреждением спинного мозга. Проводить повторную операцию всячески не рекомендуется, пациент может умереть. Да и нет в ней смысла. Ладно, хоть жив остался. Перспективы неутешительные, в первые месяцы будет прикован к кровати, в дальнейшем – инвалидное кресло.

Восстанавливаться долго не пришлось. Я почти не пострадал. Прилетело несколько оплеух – практически без отметин на лице, да в боку, где побывал «турецкий» ботинок, неприятно покалывало. День прошел без происшествий.

Он медленно подходил, сжимая финки нижним хватом. Это было более, чем опасно. Один нож можно выбить, даже руку сломать, но другим наверняка зацепит… Я пятился, наблюдая за развитием событий. Шалтай скалился. Мне выпала редкая честь сразиться с детдомовским «старшаком».

Я подбежал к нему, он извернулся, лежа на камнях, махнул ногами, будто ножницами. Боль пронзила лодыжку. Но вроде не сломал. Впрочем, я упал, но по-умному – отбился ладонью от каменистой почвы. Противник вскочил с торжествующим воплем, кинулся за отлетевшим ножиком. Но я схватил его за штанину – и этот бедолага, падая, треснулся лбом о камень.

Я медленно расстегивал. Пацаны посмеивались. Стащил – и вдруг резко набросил ее на татарчонка с ножом! Тот точно представлял опасность. И врезал кулаком по тому месту, где предположительно была голова. Татарчонка отнесло, он упал и, рыча, стал выпутываться. Ножик упал, звякнул о камень.

Так мы и шли по дорожке вдоль дома – я держал их за уши, а они извивались. Чича сделал попытку меня ударить – и взревел от боли в вывернутом «слуховом аппарате». Козюля притворился, что у него отнялись ноги – и тоже завизжал, как свинья под ножом мясника.

Кажется, на ее губах мелькнула легкая улыбка? Мой взгляд задержался на них, и в этот приятный момент я подумал о том, какими они могли бы быть при поцелуе.

Французская Ривьера никогда не разочаровывала. Здесь тебя всегда ожидали новые открытия и новые чудеса.

Я, конечно, не эксперт в таких делах, зато перечитала целую гору любовных романов. По-моему, у вас именно тот случай, когда советуют: “Выскажи ему, что у тебя на сердце”.

Море и горы – эти противоположности удивительно красиво дополняли друг друга. Мое сердце забилось быстрее. Это была любовь с первого взгляда.

Я до сих пор не совсем верила, что действитель- но нахожусь здесь — в одном из красивейших горо- дов Французской Ривьеры, в колоритной квартирке над морем. На расстоянии вытянутой руки от своей мечты.

– Что за группа? – Духовые трубки фуки-я. – Духовые? Музыкальные инструменты? – Духовые трубки – это оружие, – говорит Коко, поднеся правую руку, сжатую в кулак, ко рту. – В трубку вставляют стрелу, похожую на иголку, и резко выдувают ее. Думаю, у них особые трубки, которые они изготовили самостоятельно. Это очень страшно! Игла втыкается за долю секунды. Например, в шею или в лицо...

– Один монах в храме как-то сказал мне: «В мире всегда есть и везение, и невезение». – Я думал, есть только невезение… – Везение трудно найти. А потерять его еще легче. Нужно всегда быть благодарным. Говорят, неудачи преследуют тех, кто не ценит помощь других людей.

– Инуи-сан говорил с кем-то о продаже секретной информации. Я услышала, как он успокаивал собеседника, что после завершения сделки все пароли будут удалены. – Пароли будут удалены, – повторяет Коко, указывая на голову Камино. – Судя по тому, как он это сказал, он всерьез намеревался стереть мне память. – Но стереть избранные воспоминания невозможно. – По крайней мере, пока я жива...

– А теперь я собираюсь поджечь ваш автомобиль. Хорошенько насладитесь жаром. Говорят, что вспыльчивые парни отлично горят! Распахнутые глаза парней испуганно бегают. На них наворачиваются слезы. Это очень забавляет Камакуру. Закрыв дверь, он подходит к крышке бензобака и, откинув ее, готовится поднести к отверстию зажигалку.

– Говорят, что Инуи – любитель вскрытий и расчлененки. Ты не слышала? – Расчлененки? Заметив реакцию Камино, Коко тут же жалеет о своей откровенности. Должно быть, та ничего об этом не слышала, и тему поднимать вовсе не стоило. – Он находит молодых людей, которых никто не хватится, выкрадывает их и усыпляет под общим наркозом. Ходят такие слухи…

Важна ли возможность забыть то, что вам не нравится? Если б Юке Камино задали этот вопрос, она не раздумывала бы ни секунды. Каково это – «забывать»? – Я помню все. Вообще все. Все, что я когда-либо слышала или видела. Мне хотелось бы, чтобы воспоминания со временем хоть немного меркли…

– Роан… Это всего лишь я. Он застыл в футе от меня; глаза сверкали золотом, зубы удлинились, превратившись в острые клыки. Отблески пламени дрожали на могучем теле. Зарычав, он втянул носом воздух, и вокруг резко похолодало. На его голове выросли рога цвета слоновой кости. Он вот-вот раскроется целиком, примет истинный облик...

Габриэль распростерся на спине, вокруг него растекалась сверкающая кровавая лужа. Одна из банши вгрызлась в его шею, и мое сердце замерло. Столько крови на тротуаре… Горе ударило в грудь с такой силой, словно в меня врезался товарняк. Я не могла дышать. – Нет! – заорала я.

Лондонский Камень маячил в витрине, притягивая все ближе. Я не могла объяснить, зачем пришла. Камень пугал, наполняя мой череп жуткими воплями. И все же я жаждала испытать тот темный восторг, который охватил меня, когда я дотронулась до Камня. Его мощь заглушила мои собственные мысли. Мне нужно лишь, чтобы крики стали достаточно громкими.

Я была пикси – наполовину фейри. Меня трижды жалили пчелы, у меня аллергия на бананы. Я была профайлером. Моей первой любовью стал парень по прозвищу Блейз , который подводил глаза и играл на гитаре. Я была пиявкой страха. И подменышем.

– Сиофра, – медленно произнес я. – А что с ней? – Она исчезла. – Я сделала глоток вина. – Но не умерла. Элвин стал жевать медленнее, его глаза сверкнули странным оранжевым цветом: – Да ну? Говори потише. У меня хороший слух. Я понизила голос: – Она в ловушке. В ловушке между зеркалами. И все еще жива.

Я судорожно вздохнула, нащупала отражение, соединяясь с ним, и представила прежнюю Кассандру. Ту, которая считала себя человеком, агентом ФБР, помогавшим ловить серийных убийц. Которая поднимала на смех само слово «магия»...

От увиденного внутри сыщика все похолодело. Он увидел себя с ножом на кухне в тот момент, когда возвращал отмытую от крови улику на подставку. По снимку невозможно было понять, возвращает он нож или наоборот, вынимает. Попался, Пинкертон! Это капец!

Стас наблюдал за умиленными расшаркиваниями фотографа перед супругой, взирал на его сюсюканья-причмокивания, и вдруг поймал себя на мысли, что все выглядит настолько органично, что – не придерешься. Кроме одного – небольшого розового рубца на ушной раковине. И этот рубец постоянно притягивал взгляд.

Он вдруг почувствовал, что еще немного, и упадет рядом с мертвой Леной, ноги у него неожиданно подкосились. Шприц в руке покойницы поменял свое положение! Стас отлично помнил, в какую сторону торчала игла, когда труп был только обнаружен – в сторону ног. Сейчас игла была направлена в сторону головы!

Стас взглянул на жену и оторопел: таких бледных дрожащих губ и бегающих глаз он у нее не помнил: – Д-да, с-скорее всего, ее… от-травили. Точнее п-покажет только вскрытие.

Бледная учительница лежала на постели со сложенными на груди руками. Голова была повернута в сторону окна, голубые глаза словно пытались что-то рассмотреть за морозным стеклом. Подойдя ближе, Стас, все еще не веря в случившееся, разглядел зажатый в ее руке шприц.

Нельзя сказать, что конфликт с хозяином довел его «до ручки», каким-то неведомым чутьем он чувствовал, что их ссора – не самое страшное, что происходит в эти минуты. Это всего лишь отвлекающий фон, на котором творится такая мерзость, о которой и подумать-то страшно.

– Это научная разработка! – обиделся Илья. – Ее действие построено на отрицании действия. Ни один нормальный человек не станет запихивать в себя плод размером с кулак! И каждая психически адекватная личность спросит себя, каким образом челюсти связаны с умом. Вот вам и ответ! Тот, у кого мозгов нет, начнет выполнять задание. Ваш Дегтярев не может считаться здоровым!

Я сделала вид, что увлечена едой. В институте, где училась Дашенька, имелся лишь один интересный для студентки предмет, “Фольклор и сказки народов мира”. Я прочитала массу преданий, притч, небылиц и хорошо поняла: “Фраза мой дом - моя крепость” должна звучать иначе. Как? Если жена крепость семейной жизни, то муж в ней узник!

Мафуня сладострастно умыла меня, потом неожиданно легко вспрыгнула на ограждение. – Немедленно вернись на балкон, – занервничала я. Собаченция тихо гавкнула и… перебралась мне на плечи. Пальцы разжались, я рухнула с лестницы. Полет занял долю секунды, но за это время Дашенька успела проститься со всеми, кого любит, приготовилась шмякнуться об землю, потом увидеть Ангелов.

В душе каждой личности есть захоронка мрака. И у самых добрых, любящих всех людей она есть. Это состояние души, когда вы так устали, что нет сил видеть даже горячо любимого человека.Именно в такие минуты появляется захоронка мрака, формируется без вашего желания. Из нее вылетает энергетический шар. Сгусток мысленной плазмы ударяет в того, кому вы его отправляете.