Какую бы работу вам ни предстояло выполнить, тишина ранних утренних часов — настоящее спасение для тех, кому нужно все успеть.

Чем больше решений вы принимаете, тем ниже их качество. Это явление известно как усталость от принятия решений.

Я разработал собственнуюутреннюю рутину, которая наполняет меня энергией, помогает настроиться на предстоящий деньи повышает продуктивность.

Но у меня возникло ощущение, что человек, который все знал, пытался использовать эту слабость, чтобы мной манипулировать. Ким Нури. Как только мое имя прозвучало в классе, я почувствовала себя несчастной. Я оказалась в положении, когда начинала дрожать, услышав три слога собственного имени. Единственный человек, кому я здесь доверяла, заставляет меня тревожиться. От этого мне было больнее всего

— Что за прозвище ни с того ни с сего? — Ты ведь даже своего имени сказать мне не хочешь, — сквозь рассветную тьму раздался тихий голос Им Согёна. — Я не хочу называть тебя Хон Чхаёном, зная, что тебя зовут иначе. У каждого из нас есть свое имя.

— Я спрашиваю, чего у меня сейчас нет? — Человечности. — Ого? — Манер. — М-да. — Вежливости. — Как многого мне не хватает. Поднимайся.

Почему ничего в этом мире не дается мне легко?

Дом, где я могла жить вместе с бабушкой, казалось, становился все дальше и дальше. Я взяла салфетки, которыми только что вытирала пол, поднос и приборы, и бессильно поплелась к месту, куда относили грязную посуду. — Бабушка… — мрачно бормотала я себе под нос.

Я так сильно нервничала, что чуть не задыхалась. Сегодня первый день моего перевоплощения. Первый урок в новом облике еще даже не начался, но почему мне уже так тяжело?

— Сюда, — Дабао уже успел зайти в комнату, а теперь стоял около большого платяного шкафа. Я взялся за ручку дверцы, нервно сглотнул и, закрыв глаза, потянул ее на себя. Как только я открыл створку, Линь Тао и Дабао одновременно вскрикнули и попятились назад в шоке.

Толщина и распределение мышечной ткани в разных частях тела человека отличаются. Значит, наша основная задача сейчас — правильно рассортировать каждый образец по месту, в котором он находился при жизни.

— Зажарить труп… Убийца явно ненавидел жертву! После недолгих размышлений наставник ответил: — Не думаю. Конечно, чаще всего от тел избавляются преступники, с которыми жертва была знакома и находилась во враждебных отношениях с ними. Однако это не аксиома, обстоятельства бывают разными.

Он надел перчатки и открыл свой чемоданчик, из которого достал два кровоостанавливающих зажима — один отдал мне, — а еще скальпель в чехле.

Обычно по телевидению принято показывать вереницу полицейских машин с включенными мигалками и сиренами, которая спешит побыстрее задержать преступника. Это всего лишь плод воображения режиссера. Таким шумом преступника можно лишь спугнуть.

АД, эхом отдается у меня в мозгу. Не знаю, каково было расти в таком месте, но я не виню свою мать за то, что она никогда о нем не говорила. С учетом того, что там произошло, я на ее месте тоже предпочла бы обо всем забыть.

– С ребенком всё в порядке. Он спит. Я беспокоюсь не за него. Куча простыней в Тониных руках насквозь пропитана кровью. Кровь капает на пол, оставляя дорожку от спальни до ванной. Я смотрю на красные точки на дощатом полу: они кажутся почти черными в ярком свете лампочки – и понимаю, что мы в дерьме.

Я уверена, что письма еще будут. Мамина история не закончена. Если ориентироваться на ее книги, должен быть новый поворот событий, связанный с ее третьим бестселлером, вот только я не представляю, как она это реализовала. Фанаты называли ту книгу мрачным фэнтези. Те, кто не был знаком с ее предыдущими опусами, называли ее «кошмарным шедевром настоящей психопатки.

– Я знаю, что ты сделала, малышка Лиззи. Думаешь, вышла сухой из воды? Ее губы изогнулись в насмешливой улыбке. У меня по спине побежал мороз. – Не понимаю, о чем ты. – Прекрасно понимаешь. У меня есть доказательства. И я могу пойти в полицию. – Она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовала запах ее духов и слабый аромат мятного лосьона.

– Просто разговор на повышенных тонах. Отец назвал его мешком дерьма. А тот парень его – малышом Бенни. ЭйДжей ахает: – Как он назвал твоего отца? – Вот именно. Ссора была неспроста. – У тебя в семье вообще все непросто, Снарки. Уж извини. Что ж, он прав. Самое неприятное, что моя интуиция подсказывает: дальше будет еще хуже. И письмо, которое я получила, имеет к этому прямое отношение.

Она получила по заслугам. Она должна была умереть. Жаль, что это не произошло раньше.

– Я не собираюсь причинять тебе боль. Просто сделай одолжение. Это выгодно для нас обоих. – К-какое? – Позволь съесть воспоминания о встрече со мной. Ты забудешь о том, что видела, а я - сохраню свой секрет. Как тебе такая сделка?

Иногда черновик — это попытка нащупать идею и отдать в мир, однако не каждая из них на деле оказывается жизнеспособна и осмыслена.

Нюансом оставалось лишь то, что любая история зависела от точки зрения того, кто на нее смотрит: правда одного автора часто отличалась от того, что было написано другими, черным по белому в учебниках или в Интернете.

Даже у чудовищ могут быть слезы.

От пьяного фанатика, прикидывающегося праведным, до серийного убийцы один шаг.

Я бы отдала свое бессмертие, лишь бы он всегда смотрел на меня именно так, как в эту минуту.

Единственное средство унять жажду — предложить своей темной стороне нечто более ценное.

Это была такая любовь, которая могла заставить расцвести умирающий цветок. Она могла зажечь сырую спичку. Она могла собрать кусочки разбитого сердца и склеить их воедино, словно творя прекрасное, трагичное произведение искусства.

Я воспользовался возможностью обхватить ее взглядом, впитать в себя нотку уязвимости, клубившуюся в ее зеленых глазах. Я уцепился за это, собирая ее рассыпанные кусочки, как хлебные крошки, чтобы однажды вновь отыскать дорогу к ней. На всякий случай. На случай, если я ее потеряю.

— Я… Я не знала, что ты чувствуешь такое. Я думала, ты меня ненавидишь. — Ненавижу? — Я замотал головой, наклоняясь к ней. — Я никогда не ненавидел тебя. Я ненавидел тот факт, что ты ушла. Ненавидел, что ты не дала нам и шанса.

— Ты понятия не имеешь, через что я прошел. — Может, и нет. Но один мудрый человек однажды сказал мне: «Твое прошлое — это то, что случилось с тобой. Оно не определяет тебя».

— Наверное… Наверное я мыслями унеслась на шесть лет назад, когда ты был моим лучшим другом, а еще — единственным плечом, на котором мне хотелось плакать. Я знаю, что все запуталось, и мы уже не те, что прежде, но… — я помолчала, выискивая на его лице какую-то реакцию, но он был нечитаем. — Ноа… Я просто подумала, что, может, тебе нужен друг.

Как может двум людям быть так легко любить друг друга? А где же боль и разбитое сердце? Где драматичные хлопанья дверями и пылкие слова? Как же у них это получается так… просто?

Кашор-хаус — моё страшное воспоминание. Здесь прошлое и настоящее как будто существуют вместе, а я зажата посередине

Как будто дом требовал получить нашу семью в своё полное распоряжение. Мама с папой старались его преобразить, а он, в свою очередь, преображал нас.

Я боюсь минуты, когда огонь, горящий во мне, погаснет. Но, быть может, ещё больше я боюсь минуты, когда найду то, что ищу.

Я не верю в призраков и никогда не верила, во всяком случае как в нечто осязаемое, то, что можно почувствовать или увидеть. Однако я верю в силу памяти, верю в призраков как в остатки сильных эмоций, которые мы некогда пережили.

Она вознеслась на вершины славы, которая затем сожрала её живьём.

Смертельный страх так же значим, как любовь. Он проникает в глубину души и показывает тебе, кто ты такой. Ты отшатнёшься и закроешь глаза? Или осмелишься подойти к краю и заглянуть в бездну?

И, когда я это пишу, я осознаю, что память – такой же акт творения, как и свидетельство очевидца, и что одно без другого – как дерево без ствола, крылья без птицы, книга без повествования.

Опыт – это всего лишь мгновение. Осмысление же этого момента и есть жизнь.

В конце концов, понять — это тоже способ увидеть.

Никто не ищет собственными глазами объяснений своим верованиям, а пытается найти предлог, чтобы продолжать верить.

Ведь женщинам безразлично, были эти люди осужденными, моряками или душами из чистилища. Такие они, эти женщины: могут лишить себя куска хлеба ради несчастных.

Слепого называют слепцом не потому, что он незрячий, а потому, что люди одержимы стремлением навешивать разные, иногда невообразимые ярлыки.

Бывает, люди тоже ведут себя, как животные, нередко они и есть звери.

Когда твоя жизнь прошла вдали от моря, и ты вдруг оказываешься на его берегу — это как обнаружить себя на краю пропасти, даже хуже, потому как и упасть-то на землю невозможно, а можно только утонуть.

Это гораздо лучше, чем совершенство, потому что он немного беспорядочный и необычный, что придаёт ему ещё больше реальности.

Я полюбил вас с тех пор, как впервые увидел в фойе дома ваших родителей. От вас исходила такая жизненная энергия, что во мне словно что-то пробудилось, и с тех пор эта часть меня живет лишь ради вас.

Зачастую качество, рассматриваемое как достоинство в мужчине, считается грехом для женщины.