Гейне лежал, уткнувшись лицом в снег и не понимал, что происходит. Перестрелка между нашими и немцами продолжалась, при этом ни та ни другая сторона даже не пыталась выпустить очередь по такой удобной цели, как лежащий на белом снегу человек в темной одежде.

Проснулись несколько огневых точек на краю Чертаново, заливая русские окопы пулемётным огнем. Одна пуля сбила с Маклярского шапку, вторая пробила дубленку у левого плеча. Подбежавший лейтенант Комаров и сержант-разведчик поспешно увели контуженного Маклярского в блиндаж.

Странное и весьма неприятное состояние между сном и явью, когда нет никакой возможности не спать, но и бодрствовать сил не осталось. Он лежал, не двигаясь, и не мог от усталости позволить себе даже размышлять. - Все завтра! - сказал он себе и закрыл глаза.

Есть некоторое слова, вроде простые, но, если их сложить вместе, совершенно непроизносимые: «я виновата», «прости меня» и «ты мне нравишься».

Музыка — это что-то интимное, личное, вызывающее мурашки от запястий до локтей. Слушать музыку с кем-то или при ком-то — это открыть перед ним душу, развернуть её, словно конфетку достать из шуршащего фантика и предоставить на всеобщее обозрение. А зачем мне мелодии чужих душ? В своей бы, блин-малин, разобраться.

Этот поцелуй жадный и пьянящий. Он кружит голову не хуже аттракционов в парке. Плевать на то, кто нас увидит и что подумает. Есть только мы двое, а остальной мир исчез, растворился, потерял очертания в розовом тумане, имя которому — нежность. Это она такая хрупкая. Она звучит музыкой Шопена и трепещет в груди полупрозрачными крыльями сотен разноцветных бабочек.

Я добавила любовь в список вещей, которые, может, и существуют, но наукой не доказаны. Помимо любви там уже есть инопланетяне, параллельные вселенные и телекинез.

О ней снимают фильмы, поют песни и пишут книги. О ней упоминает Библия, пишут трактаты философы и складывают стихи поэты. Из-за неё развязывали войны и истребляли народы. И за всю историю своего существования человечество так и не удосужилось ни доказать существование любви, ни придумать точные критерии, по которым можно было бы определить, любит один человек другого или нет.

— Ты вчера сказала, что чувства между нами — ошибка. — Вообще-то, это ты сказал. — Неважно. Просто я понял, что хочу ошибиться с тобой.

Гуров, конечно же, сильно рисковал, давая незнакомому бомжу деньги и надеясь на его помощь, но вслух этого говорить не стал. Знал Лев Иванович, что делал. Заметь его сомнение Липатов хотя бы на малую секунду, то наверняка бы так и сделал – сбежал бы с деньгами.

– Ох, Господи, – неожиданно для Гурова вдруг испуганно перекрестилась Татьяна. – Там недавно совсем, я имею в виду этот карьер, нашли тело какой-то женщины. Ее вроде как убили, и в карьер, в воду закинули. – Женщина прикрыла рот ладонью и простонала: – Может, и Васьки уже в живых нет.

Лев Иванович озабоченно нахмурился. Теперь до него стала доходить вся суть сказанного Татьяной. Василия, скорее всего, действительно похитили. Зачем? Может, собираются убить, или… Или – что?

Она замолчала и, отвернувшись, стала смотреть в окно. Лев Иванович тоже ни о чем не спрашивал. Понимал ее состояние. Сколько бы времени ни прошло после смерти дочери, а мать все равно будет скорбеть по ней так, словно ее убили только вчера.

Услышав имя Ксении, Генрих вздрогнул, и с него сразу же слетел весь запал самоуверенности и самодовольства. Он сразу же все вспомнил самые ужасные в его жизни дни, вспомнил красавицу Ксюшу, и Ваську тоже вспомнил. А также и то, что именно отец в свое время обещал этому Ваське.

Были у Василия и другие причины не соглашаться на признание себя убийцей. Но остальные причины не были столь весомы, как первые две, а потому чаша весов вскоре перевесилась на ту сторону, на которую было положено будущее Васькино благополучие в виде несметных богатств, обещанных ему за десятилетние страдания.

«Что ж, — подумала я, заводя мотор, — чем больше зрителей, тем интереснее спектакль. Только вот конец у этой пьесы, похоже, будет кровавым. И неизвестно еще, кто выйдет на поклон, а кто отправится за кулисы в наручниках».

Я тронулась с места, проклиная гололед, Фомина, его жену и всю эту историю, которая постепенно приобретала узнаваемый образ не просто семейной драмы, а больших денег и, как правило, большой крови.

И — вот оно, знакомое чувство и привкус адреналина, горький, острый, бодрящий. Он заставлял сердце биться чуть быстрее, а пальцы — крепче сжимать руль. Здесь, в этой провинциальной заснеженной тьме, кто-то знал правду, кто-то лгал. А мне, как обычно, предстояло пройти по лезвию ножа — между холодной яростью отца, сидящего рядом, и ледяной молчаливой тайной, которая поглотила его сына.

«Новая ниточка, — подумала я. — Романтика — вечный двигатель проблем и источник дурно пахнущих историй».

— Они искали следы преступления: кровь, взлом, признаки борьбы. А я буду искать следы жизни: кто приходил в дом в последние дни, о чём говорили соседи на лавочке. Что он покупал в местном магазине, с кем спорил, с кем смеялся. Всякая ложь, господин Фомин, имеет оборотную сторону — правду, которую пытаются прикрыть. Я буду эти покровы сдирать медленно и, возможно, с удовольствием.

Первые полчаса мы ехали в гробовой тишине, если не считать воя ветра и шуршания щеток стеклоочистителей. Я чувствовала, как он извивается внутри, как энергия бьет в него током. Его пальцы отбивали нервную дробь по колену. Он смотрел в окно, но взгляд был пустым, направленным куда-то глубоко внутрь себя, в тот самый черный ящик, где хранились все его ошибки.

«В тот момент, когда я босиком, в голубом платье, выскочила под колеса его мотоцикла, точка невозврата была пройдена. Моя Una Vida была обречена».

Женя молча кивнула головой, мол, да, договорились, а когда он наконец-то ушел, она закрыла за ним дверь и сползла на пол прямо в коридоре. Она угодила в ловушку, в капкан, и она сама во всем виновата.

Специализируясь на семейных кризисах, она учила женщин никогда не вести себя так —- не скандалить, не выяснять отношения, не спрашивать, любит ли муж любовницу, и уж точно, не визжать и не заламывать руки, как в плохом театре. И вот теперь она сама все это делает и не знает, как остановиться, потому что в груди так больно, что хочется вырвать сердце руками и выбросить его за окно.

«Ничего не бойся, я все решу!» Господи, да эти слова хотят услышать от своего мужчины все женщины мира!

- Вы мама Вани или нет? - пискнула девочка, голос у нее дрожал. - Я мама Вани! - устало вздохнула Даная, - что случилось и где он сам? - Ваш сын у меня дома и он напился!

Она сняла упаковку, развязала алые ленты и обнаружила записку, которую муж ей оставил в букете. [...] «У ВАШЕГО МУЖА ЕСТЬ ЛЮБОВНИЦА И ОНА ЖДЕТ ОТ НЕГО РЕБЕНКА»

«Опять день, опять долгий день!» — шевельнулось в глубине души Натальи Борисовны, когда она, после чая и переговоров с кухаркой, взяла зонтик, книжку журнала и, покачиваясь, слегка щурясь от яркого утрен- него света и придерживая левой рукой подол широкого чесучового платья, медленно сошла с балкона

— Здравствуйте!.. Приду, — отозвался Гриша. — А вы куда, если не секрет? Каменский с улыбкой взглянул исподлобья. — Ведь вот люди! — сказал он важно и ласково. — Все у них секреты!

«Погляжу издалека… — думал он, нерешительно под- вигаясь вперед. — Ну, что я робею? Ведь я же не иду на рандеву! Этакий… дурень! Смелей иди! А что, если б я вошел в беседку? Ну, ну… незачем!»

Поэтому я всегда радуюсь, когда наконец остаюсь одна в моем уютном и недоступном уголке. Впрочем, нет, — я не одна, со мной постоянно вы и моя любовь. Вот я выговорила это слово, и оно вовсе не обожгло моих губ, как это бывает в романах.

— Подожди… Жалел ли ты, что узнал меня? Думал ли ты о другой женщине, когда виделся со мною? — Ни одного мгновения! Не только в твоем присут- ствии, но даже и оставшись один, я ни о ком, кроме тебя, не думал.

— Какая ты смешная, Олеся. Неужели ты думаешь, что никогда в жизни не полюбишь мужчину? Ты — та- кая молодая, красивая, сильная. Если в тебе кровь за- горится, то уж тут не до зароков будет. — Ну что ж — и полюблю! — сверкнув глазами, с вы- зовом ответила Олеся. — Спрашиваться ни у кого не буду…

Ты как наваждение, – его голос стал низким, горячим, словно обжигал изнутри. – Ты стояла в галерее перед той абстракцией в синих тонах. В платье, которое переливалось при каждом твоем движении. Ты смеялась, запрокинув голову, и солнечный луч играл в твоих ресницах. В тот момент внутри все сжалось.

Но это будет мой выбор и мои ошибки, – голос мой дрогнул, выдав, что он попал точно в цель, в ту самую больную точку, которую я так тщательно пыталась закопать в себе. – Я хочу решать сама. Хочу ошибаться сама.

Впервые за долгое время между нами не было ни криков, ни угроз, ни боли. Была лишь хрупкая, зыбкая тишина, наполненная запахом еды и грузом невысказанных слов. И в этой тишине таилась новая, неизведанная опасность – опасность начать видеть в нём человека.

Давай заключим сделку. Один вопрос – один ответ. Ты – мне, я – тебе. Прямо здесь. Осмелишься или будешь дальше прятаться за колкостями?

Людям всегда тяжело слышать истину, – его голос донёсся до меня спокойный, будничный, словно он комментировал погоду. Он даже не повернулся, продолжая смотреть на реку. – Особенно если это касается их самих.

Ты единственная, кто свёл меня с ума и вскрыл все мои тёмные стороны.

Мы стояли нерушимой скалой, впитывая шторм. Я и мои Хранители.

Путь мести всегда предрешен. Он ведет к крови и поражению.

Ты послана либо спасти меня, либо погубить.

Я боюсь не тебя, а за тебя. Я готов тысячи раз умереть от твоей руки.

Магия меча не обуздана. Нам остается только гадать, как именно он влияет на своего хозяина. [...] храбрецы становятся безумцами, безумцы становятся убийцами.

Никто не знает, как именно Меч избирает хозяина и почему одним дарует магию, а других отвергает. Кто-то считает, что весь его путь предрешен и ищет он одного-единственного. Но разве можно просчитать все до мелочей?

Расплавленное осеннее золото во взгляде Аки обжигало. Гордость — эту ноту Рика изучила очень хорошо. Именно она не позволила ей до конца раствориться в Таро так же, как сталь с тихим всплеском исчезает под темной водой пруда.

Страдание любви — печальная музыка сердца, а как жить без сердца? В этой утонченной боли заключена справедливая плата за наслаждение.

Любовь к другим — это страдание, но тот, кто стремится его избежать, жалок и недостоин.

— Я думала, это пройдет. — Она закрыла глаза, и он обнял ее одной рукой. — Думала, что если войти в бурю, то все закончится. Но оно не кончается… Оно больше океана. Ты — больше океана, больше гор, ты как ночное небо, Таро, такое ослепительно-черное…

Аки остановился, слегка сжал ее пальцы и посмотрел на нее так, что пропали и паруса, и моряки, и пьяная женщина, все еще напевавшая во дворе. Прежде на нее никто так не смотрел. Аки видел лишь ее — встревоженную, недовольную, взлохмаченную девчонку с мечом, замечал в ней что-то большее и не мог насмотреться.