А председатель с Рогатой заперли дверь снаружи и подожгли избу. Все девушки сгорели. Это произошло как раз в солнцестояние. Вы думаете, почему мы празднуем этот День Земли? Ни одна деревня в округе, ни один колхоз его больше не отмечает! Это от той Рогатой пошло, языческий праздник, поклонение демонам.

Таня. Отрешенная улыбка, взгляд с поволокой — точно у какого-то неземного, нездешнего существа. Танька-русалка, хрупкая изломанная линия, нежная, как бабочка-однодневка, которую так хотелось посадить в банку, гладить осторожно крылышки и держать при себе... Упорхнула, улетела. Но в этот раз — так далеко, что уже не достать... Больше не полюбоваться, не услышать её тихий манящий смех... Таня...

— Таньку Япрынцеву убили, прикинь! — Что?! Как? — Зарезали. Говорят, просто в фарш... Как теленка освежевали... — Заткнись! — не выдержала Саша. — Мы о человеке все-таки говорим! Все мысли моментально выдуло из головы, точно порывом холодного ветра. Лёня почувствовал, как леденеют руки, а к горлу подкатывает предательский ком.

И тут она замерла, почувствовав, что холодеет, охваченная первобытным ужасом. Фигуры в черном. Сидят за передними партами, лицом к доске, как будто так и надо. Силуэтов шесть, не меньше. Да быть не может, это обман зрения, игра теней! — Кто здесь, — прохрипела она в страхе. И фигуры начали поворачиваться — медленно, одновременно.

Высокая женщина, укутанная в черное покрывало, точно монахиня, неподвижно стояла напротив школы. До Нельки донесся призрачный, как ветер, горестный вздох. А потом женщина всхлипнула. Плачущая Эльза! Ужас, порожденный страшилками о местном чудовище, едва не свалил Нельку с ног. Плачущая Эльза! Она несет проклятие всем и каждому, кто посмотрит ей в лицо!

Чем ближе был самый долгий день, тем сильнее опутывал ее страх. И сегодня это произойдет. Она чувствует запах гари. Демоны вернутся, чтобы забрать отступные паленым мясом. Сегодня случится страшное – и наступят черные времена. Как тогда, когда она в ужасе бежала все глубже в лесной мрак.

«— Бывшее высочество Байцзин, не хотите подняться со мной? — Боюсь, я не могу себе этого позволить. — Какая скучная у вас жизнь.»

«— Во-первых, повторю ещё раз: не помню, чтобы мы переходили на столь фамильярное общение. — Во-вторых, я же не сказала, что перережу вам горло. Так, поцарапаю.»

«Цинъюй кажется шумом грозы, ревом пламени — слишком громкая, намного громче того, к чему он привык»

«Она улыбалась, говорила, что станет теперь героем, но прекрасно понимала — эти слова никого не успокоят»

«Вся их жизнь — короткий миг перед ещё более короткой славой»

— Идем завтракать, — предложил Митя. — Кофию хочу, сил нет. — А поработать не желаешь? — Варя не сбавила шага. — Желаю, но только после кофия, — Митя глянул на небо. — Как думаешь, польет? — Нет, стороной обойдет, — отмахнулась ведьма. — Ладно, я тоже не против кофе, но после — к делу. Сегодня, братишка, ты идешь на ярмарку знакомиться с теми, с кем надо, и я очень надеюсь, что не оплошаешь.

— Дмитрий, — Варвара прищурилась, отчего у бывшего мага по спине побежали мурашки, — ты, видимо, не уяснил, зачем мы тут и в каком ранге. Мы тут инкогнито, и никто из твоих друзей не должен знать о тебе. — Но как же так? Не по-людски. — Не по-людски — потому что по-магически, — передразнила его Варя.

— Ах, это тот господин, что давеча обращался к вам, когда мы беседовали? — наконец сообразил Митя. — Он теперь меня курирует вместо вас… Груб и небрежен. — У него много дел, — заступилась Клавдия. — Пусть так, — согласился бывший маг. — И пока он занимается своими делами, я займусь своими. Как знать — иногда то, что не видит маг, может узреть простой смертный.

— Да разве ж я играю? — удивился Митя. — Вы спросили, я ответил — ничего более. Вы вот даже имени своего не назвали, а я, как гостеприимный хозяин, стараюсь как могу. — Острите, — понял по-своему серый человек. — Что ж, это хорошо. В вашем положении — мага без магии, не человека, не Зеркальщика — сохранить хотя бы чувство юмора уже ценность.

Митя моргнул, и его зеркальный двойник, что таращился на него с потолка, моргнул в ответ, правда, чуть замешкавшись — на долю секунды, но все же. По коже пробежали мурашки. Что, если все эти зазеркальные двойники в сей момент чувствуют себя истинными? А он, бывший стажер, бывший глава Департамента магии Крещенска, да и вообще бывший маг, — только их отражение?

Из всех образов Исопа за одиннадцать лет именно в тот момент сердце Мингён чуть-чуть дрогнуло.

— Мне тоже с вами очень комфортно, директор. Раз вы так смеетесь и приветствуете меня, мое напряжение немного спало.

В нем читалось какое-то человеческое, чувственное очарование, которого не было в утонченном и стильном образе Тхэ Исопа.

Когда его красные губы растягиваются, они кажутся такими тонкими и острыми, словно о них можно порезаться.

— Ты мне не понравилась с того момента, как нас распределили в одну группу в первый день обучения. — Я буду стараться. Чтобы вам понравиться.

Что может быть сексуальнее парня, умеющего выдать хорошую, не оскорбительную шутку? Парень с книгой в руках, но они встречаются ещё реже.

Единственный примет тебя любой. Хоть громкой, хоть тихой. Хоть занятой, хоть свободной. Хоть с размытым макияжем и гнездом на голове, хоть в вечернем платье с укладкой.

В конце предложения нужно ставить точку, а не многоточие.

Люди любят высказываться тогда, когда их не просят, иногда раня сильнее, чем кажется на первый взгляд.

Связи - вот, что важно, когда у тебя свой бизнес. Так он всегда говорил. Чем больше у тебя в телефонной книжке полезных номеров, тем лучше. Что ж, для меня самые полезные номера в телефоне - адекватный, не пьющий сантехник, который не сдирает с тебя втридорога за потекший кран, и ветеринар, который приедет на дом и спокойно объяснит, почему кот блюет весь вечер.

Когда ты обсуждаешь хреновые отношения – лучше всего помогает сладкое. Еще вино, конечно, но сейчас только час дня.

Он встает и выходит на улицу, где сияют звезды на юго-западе, а высокое-высокое небо пока чистое и бескрайнее — ненадолго. Я сезон дождей. И он на месте.

Тринадцать месяцев — мало для подобного хищника, хотя у большинства удовлетворение от содеянного начинает проходить все быстрее и быстрее, и тогда они кидаются убивать все чаще и чаще, чем и приближают собственный крах.

Не так-то много хороших способов сбежать из опасного мира, а заводить друзей вообще-то тоже опасно.

Если повезет, ты не погибнешь. Но самое прекрасное, что в тебе было, – здоровая, разумная, целостная частичка тебя уже в каком-то смысле умерла.

У нее столько отняли – практически все, однако она порой ловит себя на мысли, что это как раз то, из-за чего не надо сильно беситься.

Закономерность есть всегда и везде, окончательная и неизменная, как гравитация. Если сравнивать расследование серийных преступлений с математической задачкой, то чем больше смертей и тел, тем легче просчитать дальнейшие шаги убийцы.

Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Она чуть улыбнулась, принимая чай, и впервые после той стычки почувствовала, как страх отступает.

Тепло ее губ обожгло, как огнем, — легко, мимолетно, но до самого сердца.

Ей казалось, что он что-то увидел — прочитал на ее лице, в напряжении плеч, в том, как она теребит край рукава толстовки.

Порой Полина ловила себя на мысли: вот оно, счастье. Оно не громкое, не сказочное, а простое и живое — между кружкой чая, вечерними разговорами и строчками в списке.

Он все еще причиняет ей боль — только теперь не смехом и детской грубостью, а поступками, словами, равнодушием.

Я не та забитая мышка, которой была. И не собираюсь больше позволять никому собой помыкать.

Брат оказался в опасности. Я тоже оказалась в опасности, но это одно и то же. Ее следовало предотвратить.

Все же мозг – не сундук. Мозг – штука опасная. В нем есть укромные ниши и расселины, он изобилует тайными лабиринтами и похож на пчелиный улей. Вторгаться туда можно лишь на свой страх и риск. Попробуй засунуть в улей руку – и в нее вопьются тысячи ядовитых жал.

Те, кто вставал на пути Эмиля, потом многие годы подвергались преследованиям. О них распускали грязные слухи, им посылали письма с требованием держаться подальше, против них подавали судебные иски. Эмиль обрушивал на головы противников горы бумаг, и несколько местных жителей уже обанкротились, пытаясь покрыть судебные издержки. Однако Джоан на нас не нападала и никаких объяснений не требовала.

В подзаголовке содержался вопрос, который можно было воспринять как утверждение: «Не столкнул ли не внушающий доверия муженек жену с моста? Соседи заявляют, будто слышали крики в ночь перед тем, как женщина пропала. Убийство ради страховки? У пары имелись астрономические долги, говорит один из знакомых».

В отличие от обитателей коммуны, Эмиль хорошо питался, занимался спортом, путешествовал. Обладал интеллектом, не знающим себе равных в нашем мире. И я – тощая пятнадцатилетняя воровка… Зато я умела любить. Умела поклоняться. То, что нужно Эмилю.

У меня перехватывает дыхание. Не хочется говорить с ним о Сабрине и Уильяме, о том, как мужья обращаются с женами. Опасная тема: из-за нее Габриэль девять лет назад исчез из моей жизни. Потом мы долго пытались снова сблизиться.

Дерьмо случается, Мэддокс, мы оба это знаем. Ты не можешь управлять судьбой.

Любовь ‒ это рискованное дело, но мы все когда-нибудь умрем. Без риска обойтись невозможно. Это не значит, что ты должен перестать любить кого-то просто потому, что ты можешь потерять этого человека однажды.

Она больше всего любила ночью выходить на балкон и разглядывать небо. Мы тогда были совсем маленькие, но каждую ночь, перед сном, выходили с ней. И даже когда она заболела, каждый вечер этого ждала. Я вывозил ее на балкон в кресле…

Я легко адаптируюсь. Я могу придумать выход из любой ситуации и им воспользоваться. Разглядеть талант там, где другие не увидят,

Просто я все время смотрю не на небо, а на тебя. Даже ночью, под звездами, я хочу смотреть только на тебя. Потому что у меня есть все, что нужно. Все, чего я хочу. Прямо передо мной.