Задержанный «искуситель» сидел тем временем в углу комнаты на расшатанном стуле и смотрел в одну точку. Невысокий, кругленький, с глубокими залысинами и печальными блёклыми глазами, он совсем не походил на маньяка. Но нигде и не сказано, что маньяки выглядят как-то по-особенному.

Известию об отсутствии трупа Ворониной на свалке огорчились только бомжи, которые и так привыкли совмещать свои обычные дела с раскопкой мусора, а тут ещё и получали за это ежедневное вознаграждение в виде водки, сигарет и питания: волонтёры, разумеется, организовали горячие обеды и регулярные перекусы как для своей команды.

Самым тяжелым испытанием для Вукаса оказалось то, что оперативники без предупреждения приехали к нему на работу. Он не успел взять себя в руки, сделать "дыхание с осознанием", чтобы немного успокоиться, и при встрече с двумя мрачными мужичками в странно недешевых майках изначально повёл себя неверно: прятал вспотевшие руки, заикался, отводил глаза.

На черепе трупа, обнаруженного в сгоревшем доме, судебно-медицинский эксперт трещины не обнаружил; зато два ребра у покойника были сломаны непосредственно перед пожаром. В причинно-следственной связи со смертью, однако, переломы не состояли, и был сделан вывод, что погорельцы предположительно передрались, потом напились до положения риз и выключились, не затушив сигарет.

Младшая дочь пропавшей Ворониной, Галина, вошла в кабинет, прижимая к и без того выдающемуся, а тепрь ещё и распухшему красному носу платок в тёмных пятнах от влаги. На щеках девушки засыхали дорожки слёз. Присев на край стула, она прерывисто вздохнула и спросила: – Ещё ничего не известно?

Вспомнив дело двухгодичной давности, когда семья нелюдей, ныне покойных, останавливала на трассе автомобили, высылая к дороге якобы просящего помощи ребёнка, а потом расчленяла хозяев машин и ела части тел, Юков мысленно вздрогнул.

На календаре было семнадцатое, и оперативник вздохнул про себя. Срок приличный, не придерёшься, все основания для тревоги есть; но если в отношении пропавшей без вести было совершено преступление, то за это время можно было спрятать её вместе с уликами хоть в ущелье Викос.

Ужасно захотелось его поцеловать, прикоснуться к губам, провести по его коже ладонью, зарыться пальцами в волосы… воображение не собиралось останавливаться на невинных поцелуях.

Вот какая штука: теряя что-то, приобретаешь нечто ценное взамен.

Его губы касаются моих, и от этого мучительно сладко ноет сердце. Я привстаю на цыпочки, чтобы быть ближе к нему, чтобы быть с ним — быть его частью.

Месть демонов подобна всепожирающему огню: она сметает все на своем пути, зачастую и самих демонов.

Говорят, первая любовь самая болезненная, и я очень боюсь ощутить эту самую боль.

— Н-не стоит… У тебя наверняка есть свои планы и… — Сейчас мои планы — это ты, Василиса. Рюкзак, пожалуйста. — Он с улыбкой, выбивающей весь воздух из легких, несколько раз сжимает пальцы, приказывая отдать рюкзак.

Солдаты, увидев в ее руках «Парабеллум», решили по-своему. В это мгновение они не думали ни об отпуске, ни о женщинах и водке. Они действовали так, как должны были действовать в боевой обстановке. Вскинув автоматы, они обрушили на бандитов шквал огня.

От напряжения в ожидании предстоящей схватки у сержанта сдали нервы. Он вскинул автомат и длинной очередью сбил Волка с ног. Бандеровец упал, не добежав до дверей кузова один шаг.

Как вариант: Клопов достает пистолет, из которого убил свою пассажирку, и угрожает Гойко оружием. Гойко растерялся, свой пистолет выхватывать не стал и дал Клопову возможность отъехать подальше, а потом продолжил погоню в расчете на то, что догонит его в черте города, где Клопов стрелять не станет. Все вроде бы правдоподобно, но следы на дороге говорят совсем о другом.

Самые худшие его предположения воплотились в кошмар. В багажнике престижного автомобиля лежала, свернувшись калачиком, поджав ноги к груди, молодая светловолосая девушка. На виске у нее было аккуратное небольшое круглое отверстие, из которого совсем недавно перестала течь кровь.

Выругавшись, инспектор встал, инстинктивно отряхнул форменные бриджи, еще раз посмотрел на «Волгу». Сомнений не было! В багажнике лежала женщина в светлой одежде. Водителя «Волги» в автомобиле не было.

С третьей попытки автомобиль все-таки завелся. Гойко с места дал по газам и помчался за нарушителем. Он был уверен, что до въезда в город успеет догнать «Волгу». Да и как не догнать, если Гойко был кандидатом в мастера спорта по автомобильным гонкам?

« Если положить в карманы одежды куски колбасы, то после авиакатастрофы поисковые собаки быстрее найдут твое тело

Если у человека на вешалке стоят его личные пантофли, значит, он в этом месте живет и его любят

Деньги для того, чтобы их тратить, – отмахнулся Степа, – другой радости от них нет.

Читать Арину Виолову, как есть из мусорного ведра. Она не писатель, спит с издателем, отсюда ее популярность.

Под каждой крышей свои тараканы, – философски заметил муж, – не следует заниматься дрессировкой чужих насекомых.

Если у человека сгорел дом, то он погорелец! А если все затопило, то как беднягу назвать? Утопленец?

Изменник улыбнулся и ничего не подозревая зашагал к выходу, догоняя выходящего из помещения Максима. Едва он приблизился к чулану, где уже лежало тело умирающего старика, разведчик, действуя для того неожиданно, резко и быстро, схватил его одной рукой за ворот рубахи, а второй, в которой сжимал нож, трижды вонзил лезвие полицаю в живот: - Родина тебя приговорила!

Максим шагнул в дверной проем вслед за Ворчуном. Резким движением он выхватил из ножен немецкий боевой клинок. Потом быстро схватил старика сзади за горло, и с коротким замахом ударил его в спину. Скованный неожиданными действиями разведчика хозяин хутора дернулся в ответ, резко напрягся всем телом и сразу же начал обмякать.

Максим жестко толкнул в грудь Шефера, потом изобразил сильный удар в живот фельдфебелю Мюллеру, пихнул в бок рядового Коха, отчего те сразу же завалились на землю. Примерно то же самое проделал со остальными разведчиками Фишер. Солдаты возле него с шумом стали валиться на траву и в кусты, роняя при этом свое оружие.

Не церемонясь с вызванным из строя курсантом, Шефер крепко схватил его пальцами за бровь над левым глазом, крепко сжал ее и стал быстрыми движениями делать так, будто поворачивал ее по направлению часовой стрелки. Рихтер застонал от сильной боли, зажмурился и тихо завыл под воздействием приема, выбивавшего разом всю волю их человека.

Максим оценил его действия как новый вызов и, разгоряченный ломавшим его сознание выкриком наставника о необходимости добивать на войне противника, снова атаковал Гюнтера. Очередной его выпад с отчаянной работой кулаками по цели сделал свое дело. Курсант, находившийся в общем строю под номером двенадцать, опять рухнул на землю.

Мастером мальчишеских драк Максим никогда в своей жизни не слыл. Но если ему приходилось сходиться на кулаках с кем-либо в детском доме или на улице с городскими ребятами, то дрался он всегда отчаянно и до самого конца. Его храбрость почти всегда помогала ему одерживать победы над соперниками.

Колька, пытаясь поймать падающую голову, неловко повернулся вокруг своей оси и осел на пол. Мозги остались ясными, зрение тоже, ничего не двоилось в глазах, соображал Колька, как и раньше, но не мог пошевелить и пальцем.

Паша извлек из кармана перчатки, скинул тряпку, ухватив труп за волосы, поднял голову, опустил веки, осмотрел. Глубокие царапины успели подсохнуть, но все равно выглядели свежими. Паша сдернул с гвоздя полотенце, зажал им горло бутылки, опрокинул дном кверху, раз, другой. Тщательно протер проспиртованной тканью каждую царапину…

Вот тут Тархов и вылетел из сторожки, и получилась глупая драка. Тархов был старше, сильнее, Яшка – злее и ловчее. Битва выходила страшная и нешуточная: в пыли дороги клубился шар-колесо из рук, ног, голов, вылетали из этого месива жуткие слова и кровавые сопли.

Внезапно Колька увидел, что старик вообще остановился, встал столбом, уронил свою поклажу – пальто и портфель, выставил руки, потом заболтал ими, как бы что-то отталкивая. И вдруг без крика, без звука упал прямо на дорогу.

Шор машинально осмотрела, проверила подмышки, пошарила на затылке – следов укусов нет. Есть еще пах, но лезть туда времени нет. Гулой скоро умрет. По-человечески сказала бы: не трогайте, пусть уж дома. Но она распорядилась: - В машину. В центральный госпиталь, здесь не откачаем.

Сердце главврачебное упало, закатилось в самый беспросветный угол. Под врачебной ложечкой засосало от ужасного предчувствия: неведомые твари приезжали на взрослых, и впивались в детей. Взрослых больных было немного, а маленькие шли чередой.

Лев вышел из дома Гузенко к фонтану, чтобы подышать воздухом. Театральность преступления заставляла его думать, что он стал пленником декораций к хоррору, срежиссированному убийцей.

Трупы казались ему интереснее живых людей и, похоже, платили за такую привязанность откровенностью. Если истерзанное тело могло что-то сообщить о последних часах своей иногда отнюдь не мучительной жизни, оно открывало свои тайны Санину как другу, врачу или священнику на последней исповеди.

– Вскоре здесь будет работать команда экспертов, – уверенно продолжал Гуров. – Нужно будет дать показания. А пока – я уверен, вы согласитесь со мной, – мы должны думать о сохранности улик. – Он посмотрел на рыдающих на плече друг у друга огнеметчиц. – И рассудка.

В пустоте широкого черного экрана, как жук в пролитой смоле, с высунутым языком застыл, раскинув руки, продюсер. Кто-то примотал его запястья к экрану скотчем. У его ног в дорогих ботинках лежала коробка из-под кинопленки.

Лев серьезно кивнул. Многие женщины, чьи фото он видел в делах об убийствах на почве ревности, жестоких, иногда групповых изнасилованиях, были именно такими, как Оля Мещерская. Прекрасными. Тонкими. Разочарованными в жизни и безмерно любившими ее одновременно.

Оставшись в одиночестве, Гуров подумал, что уже не первое упоминание змей за последние сутки сулило ему беду. Словно нечто таинственное, хищное и опасное подползло и сворачивается кольцами вокруг.

- Не «бомба-барабан», и уж точно не «тумба-барабан»! Я же тебе ясно сказал – тамга барнабин! Запомни уже! Больше повторять не буду, хватит с тебя!

- Да вы его подождите, - снова заговорил лупоглазый. – Я вас пока кофе угощу, расскажу о своей бурной молодости… вы думаете, я всегда был такой? – он сделал выразительный жест руками. – Нет, когда-то я был целым подполковником, и вдобавок кандидатом этих… химико-физических наук и капитаном команды по водному поло… - Ага, и ростом был на голову выше! Или даже на две головы!

Часы были красивые и необычные. Явно очень дорогие, скорее всего, золотые. Впрочем, самым необычным были не сами часы, а браслет, на котором они держались. Браслет был тоже золотой, в форме змейки, любовно обвивающей тонкое запястье.

Лёля вздрогнула, взглянула на руку… Болел тот палец, на который она надела кольцо-змейку. Впрочем, боль уже прошла, но синие глаза змейки странно светились, словно серебряная змейка на что-то пристально смотрела. Лёля проследила за этим взглядом… И похолодела.

Лёля утратила собственную волю, собственную индивидуальность. Она стала послушной, бессловесной игрушкой в руках темноглазого бородатого незнакомца… она не принадлежала самой себе, не могла по своей воле ни говорить, ни двигаться.

Маламут ударил неожиданно. И очень быстро. Макс успел среагировать, но лишь слегка отвел голову. Маламут бил мощно, на убой, но Макс сумел ослабить удар. В нокаут не отправился, но в глазах заискрило. На ногах он устоял, даже привел себя в готовность ударить в ответ. Но не ударил.

Макс вспомнил, как отдал Регину на откуп спецназовцам и дежурной части районного ОВД. Не приехал за ней, хотя мог. Но сейчас он искупил свою вину перед ней. И подозрения с нее снял, и домой сейчас отвезет. А там уж будет видно, что делать дальше. Регина так соблазнительна, а часик-другой из плотного графика работы Макс вполне мог выделить…